то случилось, бросился, однако,
помогать Симонову. Оба они скрутили Вихрову руки назад и понесли его в
спальню; белая пена клубом шла у него изо рта, глаза как бы окаменели и
сделались неподвижными. Они бережно уложили его на постель. Вихров явно был
в совершенном беспамятстве. Набежавшие между тем в горницу дворовые женщины
стали хлопотать около Груши. Дивуясь и охая и приговаривая: "Матери мои,
господи, отцы наши святые!" - они перенесли ее в ее комнату. Кергель
прибежал тоже посмотреть Грушу и, к ужасу своему, увидел, что рана у ней
была опасна, а потому сейчас же поспешил свезти ее в своем экипаже в
больницу; но там ей мало помогли: к утру Груша умерла, дав от себя
показание, что Иван выстрелил в нее совершенно нечаянно.
Симонов, опасаясь, что когда Вихров опомнится, так опять, пожалуй,
спросит Ивана, попросил исправника, чтобы тот, пока дело пойдет, посадил
Ивана в острог. Иван, впрочем, и сам желал того.
У Вихрова доктор признал воспаление в мозгу и весьма опасался за его
жизнь, тем более, что тот все продолжал быть в беспамятстве. Его очень часто
навещали, хотя почти и не видали его, Живин с женою и Кергель; но кто более
всех доказал ему в этом случае дружбу свою, так это Катишь. Услыхав о
несчастном убийстве Груши и о постигшей Вихрова болезни, она сейчас же
явилась к нему уже в коричневом костюме сестер милосердия, в чепце и
пелеринке и даже с крестом на груди. Сейчас же приняла весь дом под свою
команду и ни одной душе не позволяла ходить за больным, а все - даже черные
обязанности - исполняла для него сама. Через неделю, когда доктор очень уж
стал опасаться за жизнь больного, она расспросила людей, кто у Павла
Михайлыча ближайшие родственники, - и когда ей сказали, что у него всего
только и есть сестра - генеральша Эйсмонд, а Симонов, всегда обыкновенно
отвозивший письма на почту, сказал ей адрес Марьи Николаевны, Катишь не
преминула сейчас же написать ей письмо и изложила его весьма ловко.
"Ваше превосходительство! - писала она своим бойким почерком. - Письмо
это пишет к вам женщина, сидящая день и ночь у изголовья вашего умирающего
родственника. Не буду описывать вам причину его болезни; скажу только, что
он напуган был выстрелом, который сделал один злодей-лакей и убил этим
выстрелом одну из горничных".
Катишь очень хорошо подозревала о некоторых отношениях Груши к Вихрову;
но, имея привычку тщательнейшим образом скрывать подобные вещи, она,
разумеется, ни одним звуком не хотела намекнуть о том в письме к Марье
Николаевне. Темное, но гениальное чутье Катишь говорило ей, что между m-me
Эйсмонд и m-r Вихровым вряд ли нет чего-нибудь, по крайней мере, некоторой
нравственной привязанности; так зачем же было смущать эти отношения разным
вздором? Себя она тоже по этому поводу как бы старалась несколько
выгородить.
"Не заподозрите, бога ради, - писала она далее в своем письме, - чтобы
любовь привела меня к одру вашего родственника; между нами существует одна
только святая и чистая дружба, - очень сожалею, что я не имею портрета,
чтобы послать его к вам, из которого вы увидали бы, как я безобразна и с
каким ужасным носом, из чего вы можете убедиться, что все мужчины могут
только ко мне пылать дружбою!"
Сделавшись сестрой милосердия, Катишь начала, нисколько не конфузясь и
совершенно бе
помогать Симонову. Оба они скрутили Вихрову руки назад и понесли его в
спальню; белая пена клубом шла у него изо рта, глаза как бы окаменели и
сделались неподвижными. Они бережно уложили его на постель. Вихров явно был
в совершенном беспамятстве. Набежавшие между тем в горницу дворовые женщины
стали хлопотать около Груши. Дивуясь и охая и приговаривая: "Матери мои,
господи, отцы наши святые!" - они перенесли ее в ее комнату. Кергель
прибежал тоже посмотреть Грушу и, к ужасу своему, увидел, что рана у ней
была опасна, а потому сейчас же поспешил свезти ее в своем экипаже в
больницу; но там ей мало помогли: к утру Груша умерла, дав от себя
показание, что Иван выстрелил в нее совершенно нечаянно.
Симонов, опасаясь, что когда Вихров опомнится, так опять, пожалуй,
спросит Ивана, попросил исправника, чтобы тот, пока дело пойдет, посадил
Ивана в острог. Иван, впрочем, и сам желал того.
У Вихрова доктор признал воспаление в мозгу и весьма опасался за его
жизнь, тем более, что тот все продолжал быть в беспамятстве. Его очень часто
навещали, хотя почти и не видали его, Живин с женою и Кергель; но кто более
всех доказал ему в этом случае дружбу свою, так это Катишь. Услыхав о
несчастном убийстве Груши и о постигшей Вихрова болезни, она сейчас же
явилась к нему уже в коричневом костюме сестер милосердия, в чепце и
пелеринке и даже с крестом на груди. Сейчас же приняла весь дом под свою
команду и ни одной душе не позволяла ходить за больным, а все - даже черные
обязанности - исполняла для него сама. Через неделю, когда доктор очень уж
стал опасаться за жизнь больного, она расспросила людей, кто у Павла
Михайлыча ближайшие родственники, - и когда ей сказали, что у него всего
только и есть сестра - генеральша Эйсмонд, а Симонов, всегда обыкновенно
отвозивший письма на почту, сказал ей адрес Марьи Николаевны, Катишь не
преминула сейчас же написать ей письмо и изложила его весьма ловко.
"Ваше превосходительство! - писала она своим бойким почерком. - Письмо
это пишет к вам женщина, сидящая день и ночь у изголовья вашего умирающего
родственника. Не буду описывать вам причину его болезни; скажу только, что
он напуган был выстрелом, который сделал один злодей-лакей и убил этим
выстрелом одну из горничных".
Катишь очень хорошо подозревала о некоторых отношениях Груши к Вихрову;
но, имея привычку тщательнейшим образом скрывать подобные вещи, она,
разумеется, ни одним звуком не хотела намекнуть о том в письме к Марье
Николаевне. Темное, но гениальное чутье Катишь говорило ей, что между m-me
Эйсмонд и m-r Вихровым вряд ли нет чего-нибудь, по крайней мере, некоторой
нравственной привязанности; так зачем же было смущать эти отношения разным
вздором? Себя она тоже по этому поводу как бы старалась несколько
выгородить.
"Не заподозрите, бога ради, - писала она далее в своем письме, - чтобы
любовь привела меня к одру вашего родственника; между нами существует одна
только святая и чистая дружба, - очень сожалею, что я не имею портрета,
чтобы послать его к вам, из которого вы увидали бы, как я безобразна и с
каким ужасным носом, из чего вы можете убедиться, что все мужчины могут
только ко мне пылать дружбою!"
Сделавшись сестрой милосердия, Катишь начала, нисколько не конфузясь и
совершенно бе