шим образом, но вся в черном. Супруг
ее, Макар Григорьич, с полгода перед тем только умер в Москве.
- Умер наш с тобой Макар Григорьич! - сказал ей Вихров, уже получивший
о том известие.
- Да-с, батюшка, изволил скончаться! - отвечала Алена Сергеевна и
затем, громко простонав, склонила в землю, как бы в сильнейшей печали, свое
старушечье лицо.
- Ты у него в Москве последнее время жила?
- Да-с, приказал мне прибыть к нему; почесть уж и с постельки не
поднимался при мне, все вода-то ему к сердцу приливала, а все, судырь,
печаловался и кручинился об вас.
- Знаю это я; этакого друга мне, может быть, и не нажить больше в
жизни, - проговорил Вихров; и у него слезы навернулись при этом на глазах.
- Все со мной разговаривал: "Аленушка, говорит, что это у нас с
барином-то случилось?" У нас, батюшка, извините на том, слухи были, что аки
бы начальство на вас за что-то разгневалось, и он все добивался, за что это
на вас начальство рассердилось. "Напиши, говорит, дура, в деревню и узнай о
том!" Ну, а я где... умею ли писать?
- А жить тебе теперь есть чем, оставил он тебе что-нибудь в наследство?
- спросил ее Вихров.
- Ну, батюшка, известно, какое уж у нас, мужиков, наследство!
Симонов, сбиравшийся было совсем уйти, при этих словах Алены Сергеевны
как бы невольно приостановился и покачал только головой.
- Не гневи бога, старуха, не гневи! - произнес он укоряющим голосом. -
Кубышку порядочную оставил он тебе.
- Ну, да я, батюшка, и не жалуюся никому, - отвечала Алена Сергеевна,
снова потупляя с грустью лицо свое.
- Еще бы жаловаться-то тебе! - произнес Симонов, уже уходя.
Вихров еще несколько времени потолковал с Аленой Сергеевной, расспросил
ее - на каком кладбище похоронен Макар Григорьев, дал ей денег на
поминовение об нем и, наконец, позвал Грушу и велел ей, чтобы она напоила
Алену Сергеевну чаем.
- У меня уж самовар готов про них, - отвечала та бойко и повела Алену
Сергеевну к себе в кафишенскую{357}, где они втроем, то есть Груша, старая
ключница и Алена Сергеевна, уселись распивать чай. Вихров, перешедший вскоре
после того с балкона в наугольную, невольно прислушался к их разговору. Слов
он, собственно, не слыхал, а слышал только, что они беспрестанно чичикали,
как кузнечики какие; видел он потом, как Груша, вся красненькая от выпитого
чаю, прошла в буфет и принесла для Алены Сергеевны водочки, также поднесла
рюмочку и старой ключнице. Затем они стали прощаться. Вихров слышал, как они
целовались и как Алена Сергеевна упрашивала: "Сделайте милость, посетите мою
вдовью келью!" - "Непременно буду-с!" - отвечал ей на это молодой голос
Груни.
Часов в шесть вечера, когда Вихров, соснув, вышел опять на балкон, к
нему приехал Живин.
- Где он, друг мой любезный? - говорил он, входя почему-то с
необыкновенною живостью; затем крепко обнял и поцеловал Вихрова, который при
этом почувствовал, что к нему на щеку упала как бы слеза из глаз Живина.
- Ну вот, очень рад, - говорил тот, усаживаясь, наконец, на стул против
Вихрова, - очень рад, что ты приехал сюда к нам цел и невредим; но, однако,
брат, похудел же ты и постарел! - прибавил он, всматриваясь в лицо Вихрова.
- Что делать! - отвечал тот, и сам, в свою очередь, тоже всмотрелся в
приятеля. - Но ты, напротив, помолодел и какой-то франт стал! - прибавил он.
- Еще бы не фран
ее, Макар Григорьич, с полгода перед тем только умер в Москве.
- Умер наш с тобой Макар Григорьич! - сказал ей Вихров, уже получивший
о том известие.
- Да-с, батюшка, изволил скончаться! - отвечала Алена Сергеевна и
затем, громко простонав, склонила в землю, как бы в сильнейшей печали, свое
старушечье лицо.
- Ты у него в Москве последнее время жила?
- Да-с, приказал мне прибыть к нему; почесть уж и с постельки не
поднимался при мне, все вода-то ему к сердцу приливала, а все, судырь,
печаловался и кручинился об вас.
- Знаю это я; этакого друга мне, может быть, и не нажить больше в
жизни, - проговорил Вихров; и у него слезы навернулись при этом на глазах.
- Все со мной разговаривал: "Аленушка, говорит, что это у нас с
барином-то случилось?" У нас, батюшка, извините на том, слухи были, что аки
бы начальство на вас за что-то разгневалось, и он все добивался, за что это
на вас начальство рассердилось. "Напиши, говорит, дура, в деревню и узнай о
том!" Ну, а я где... умею ли писать?
- А жить тебе теперь есть чем, оставил он тебе что-нибудь в наследство?
- спросил ее Вихров.
- Ну, батюшка, известно, какое уж у нас, мужиков, наследство!
Симонов, сбиравшийся было совсем уйти, при этих словах Алены Сергеевны
как бы невольно приостановился и покачал только головой.
- Не гневи бога, старуха, не гневи! - произнес он укоряющим голосом. -
Кубышку порядочную оставил он тебе.
- Ну, да я, батюшка, и не жалуюся никому, - отвечала Алена Сергеевна,
снова потупляя с грустью лицо свое.
- Еще бы жаловаться-то тебе! - произнес Симонов, уже уходя.
Вихров еще несколько времени потолковал с Аленой Сергеевной, расспросил
ее - на каком кладбище похоронен Макар Григорьев, дал ей денег на
поминовение об нем и, наконец, позвал Грушу и велел ей, чтобы она напоила
Алену Сергеевну чаем.
- У меня уж самовар готов про них, - отвечала та бойко и повела Алену
Сергеевну к себе в кафишенскую{357}, где они втроем, то есть Груша, старая
ключница и Алена Сергеевна, уселись распивать чай. Вихров, перешедший вскоре
после того с балкона в наугольную, невольно прислушался к их разговору. Слов
он, собственно, не слыхал, а слышал только, что они беспрестанно чичикали,
как кузнечики какие; видел он потом, как Груша, вся красненькая от выпитого
чаю, прошла в буфет и принесла для Алены Сергеевны водочки, также поднесла
рюмочку и старой ключнице. Затем они стали прощаться. Вихров слышал, как они
целовались и как Алена Сергеевна упрашивала: "Сделайте милость, посетите мою
вдовью келью!" - "Непременно буду-с!" - отвечал ей на это молодой голос
Груни.
Часов в шесть вечера, когда Вихров, соснув, вышел опять на балкон, к
нему приехал Живин.
- Где он, друг мой любезный? - говорил он, входя почему-то с
необыкновенною живостью; затем крепко обнял и поцеловал Вихрова, который при
этом почувствовал, что к нему на щеку упала как бы слеза из глаз Живина.
- Ну вот, очень рад, - говорил тот, усаживаясь, наконец, на стул против
Вихрова, - очень рад, что ты приехал сюда к нам цел и невредим; но, однако,
брат, похудел же ты и постарел! - прибавил он, всматриваясь в лицо Вихрова.
- Что делать! - отвечал тот, и сам, в свою очередь, тоже всмотрелся в
приятеля. - Но ты, напротив, помолодел и какой-то франт стал! - прибавил он.
- Еще бы не фран