удовольствием.
- Он, говорят, непременно.
- Груша, слышишь: барин твой прежний будет сюда назначен губернатором.
- Слышу, да-с! - отвечала та тоже радостно; она, впрочем, больше всего
уж рада была тому, что прежнего-то злодея сменили.
- Абреев - человек отличнейший, честный, свободномыслящий, - говорил
Вихров.
- Так мне и Митрий Митрич пишет: "Человек, говорит, очень хороший и
воспитанный".
- Но скажите, пожалуйста, что же Захаревские делают в Петербурге?.. Ни
один из них мне ни строчки, ни звука не пишет, - продолжал Вихров, видимо,
повеселевший и разговорившийся.
- Да старший-то, слышно, в Петербурге и останется; давно уж ему тоже
хотелось туда: все здесь ниже своего ума находил; а младший, говорят, дело
какое-то торговое берет, - продуфь ведь малый!..
В это время послышался в передней снова звонок.
- Видно, еще кто-то приехал! - проговорила Груша и проворно вышла,
чтобы посмотреть, кто.
Вскоре она возвратилась, но лицо ее было далеко не так весело, как было
оно за несколько минут.
- Это письмо к вам-с, - сказала она заметно сухим тоном. - От Марьи
Николаевны, надо быть, - прибавила она, и как будто бы что-то вроде грустной
улыбки промелькнуло у нее на губах. Груша, несмотря на то, что умела только
читать печатное, почерк Марьи Николаевны знала уже хорошо.
Вихров дрожащими руками распечатал письмо Мари и начал его читать.
Мари писала:
"Наконец бог мне помог сделать для тебя хоть что-нибудь: по делу твоему
в сенате я просила нескольких сенаторов и рассказала им все до подробности;
оно уже решено теперь, и тебя велено освободить от суда. По случаю войны
здесь все в ужасной агитации - и ты знаешь, вероятно, из газет, что нашему
бедному Севастополю угрожает сильная беда; войска наши, одно за другим, шлют
туда; мужа моего тоже посылают на очень важный пост - и поэтому к нему очень
благосклонен министр и даже спрашивал его, не желает ли он что-нибудь
поручить ему или о чем-нибудь попросить его; муж, разумеется, сначала
отказался; но я решилась воспользоваться этим - и моему милому Евгению
Петровичу вдула в уши, чтобы он попросил за тебя. Генерал мой сперва от
этого немножко поморщился; но я ему втолковала, что это он сделает истинно
доброе дело. Он убедился этим, попросил министра, - и, чрез ходатайство
того, тебе разрешено выйти в отставку и жить в деревне; о большем пока я еще
и не хлопотала, потому что, как только муж уедет в Севастополь, я сейчас же
еду в имение наше и увижусь с тобою в твоем Воздвиженском. Мне иногда
казалось, что ты, смотря на мою жизнь, как будто бы спрашивал взглядом
твоим: за что я полюбила мужа моего и отдала ему руку и сердце? История этой
любви очень проста: он тогда только что возвратился с Кавказа, слава гремела
об его храбрости, все товарищи его с удивлением и восторгом говорили об его
мужестве и твердости, - голова моя закружилась - и я, забыв все другие
качества человека, видела в нем только героя-храбреца. В настоящее время я
как бы вижу подтверждение этой молвы об нем: ему уже с лишком пятьдесят лет,
он любит меня, сына нашего, - но когда услыхал о своем назначении в
Севастополь, то не только не поморщился, но как будто бы даже помолодел,
расторопней и живей сделался - и собирается теперь, как он выражается, на
этот кровавый пир так же весело и спокойно, как будто бы он ехал
- Он, говорят, непременно.
- Груша, слышишь: барин твой прежний будет сюда назначен губернатором.
- Слышу, да-с! - отвечала та тоже радостно; она, впрочем, больше всего
уж рада была тому, что прежнего-то злодея сменили.
- Абреев - человек отличнейший, честный, свободномыслящий, - говорил
Вихров.
- Так мне и Митрий Митрич пишет: "Человек, говорит, очень хороший и
воспитанный".
- Но скажите, пожалуйста, что же Захаревские делают в Петербурге?.. Ни
один из них мне ни строчки, ни звука не пишет, - продолжал Вихров, видимо,
повеселевший и разговорившийся.
- Да старший-то, слышно, в Петербурге и останется; давно уж ему тоже
хотелось туда: все здесь ниже своего ума находил; а младший, говорят, дело
какое-то торговое берет, - продуфь ведь малый!..
В это время послышался в передней снова звонок.
- Видно, еще кто-то приехал! - проговорила Груша и проворно вышла,
чтобы посмотреть, кто.
Вскоре она возвратилась, но лицо ее было далеко не так весело, как было
оно за несколько минут.
- Это письмо к вам-с, - сказала она заметно сухим тоном. - От Марьи
Николаевны, надо быть, - прибавила она, и как будто бы что-то вроде грустной
улыбки промелькнуло у нее на губах. Груша, несмотря на то, что умела только
читать печатное, почерк Марьи Николаевны знала уже хорошо.
Вихров дрожащими руками распечатал письмо Мари и начал его читать.
Мари писала:
"Наконец бог мне помог сделать для тебя хоть что-нибудь: по делу твоему
в сенате я просила нескольких сенаторов и рассказала им все до подробности;
оно уже решено теперь, и тебя велено освободить от суда. По случаю войны
здесь все в ужасной агитации - и ты знаешь, вероятно, из газет, что нашему
бедному Севастополю угрожает сильная беда; войска наши, одно за другим, шлют
туда; мужа моего тоже посылают на очень важный пост - и поэтому к нему очень
благосклонен министр и даже спрашивал его, не желает ли он что-нибудь
поручить ему или о чем-нибудь попросить его; муж, разумеется, сначала
отказался; но я решилась воспользоваться этим - и моему милому Евгению
Петровичу вдула в уши, чтобы он попросил за тебя. Генерал мой сперва от
этого немножко поморщился; но я ему втолковала, что это он сделает истинно
доброе дело. Он убедился этим, попросил министра, - и, чрез ходатайство
того, тебе разрешено выйти в отставку и жить в деревне; о большем пока я еще
и не хлопотала, потому что, как только муж уедет в Севастополь, я сейчас же
еду в имение наше и увижусь с тобою в твоем Воздвиженском. Мне иногда
казалось, что ты, смотря на мою жизнь, как будто бы спрашивал взглядом
твоим: за что я полюбила мужа моего и отдала ему руку и сердце? История этой
любви очень проста: он тогда только что возвратился с Кавказа, слава гремела
об его храбрости, все товарищи его с удивлением и восторгом говорили об его
мужестве и твердости, - голова моя закружилась - и я, забыв все другие
качества человека, видела в нем только героя-храбреца. В настоящее время я
как бы вижу подтверждение этой молвы об нем: ему уже с лишком пятьдесят лет,
он любит меня, сына нашего, - но когда услыхал о своем назначении в
Севастополь, то не только не поморщился, но как будто бы даже помолодел,
расторопней и живей сделался - и собирается теперь, как он выражается, на
этот кровавый пир так же весело и спокойно, как будто бы он ехал