нуту не выпускать его из глаз своих.
- А кто такой становой у вас? - спросил его Вихров.
- Огарков, переведенный к нам из другой губернии, - отвечал священник.
- Ах, боже мой, Огарков! - воскликнул Вихров.
Оказалось, что это был муж уже знакомой нам становой, переведенный в
эту губернию тоже по рекомендации Захаревских.
- У него жена, - этакая толстая и бойкая? - спросил Вихров.
- Она самая и есть, - отвечал священник. - Пострамленье кажись, всего
женского рода, - продолжал он, - в аду между блудницами и грешницами, чаю,
таких бесстыжих женщин нет... Приведут теперь в стан наказывать
какого-нибудь дворового человека или мужика. "Что, говорит, вам дожидаться;
высеки вместо мужа-то при мне: я посмотрю!" Того разложат, порют, а она
сидит тут, упрет толстую-то ручищу свою в колено и глядит на это.
При таком описании образ милой становой, как живой, нарисовался в
воображении Вихрова.
- Ужасная она госпожа, - знаю я ее! - проговорил он.
Груня чрезвычайно удивилась, когда увидела, что барин возвратился с
священником.
- Я опять сейчас, Груша, уезжаю, - сказал он ей.
- Вот тебе раз! - произнесла она испуганным голосом.
- И тебя никак уже не могу взять с собой, потому что еду с священником,
- шутил Вихров.
- Где уж, если с священником... А куда же вы едете?.. Опять к
раскольникам?
- Опять к раскольникам.
- Ну, что, барин, вы нарочно, должно быть, напрашиваетесь, чтобы кутить
там с раскольническими девушками: у них там есть прехорошенькие!
- Есть недурные! - шутил Вихров и, чтобы хоть немножко очистить свою
совесть перед Захаревскими, сел и написал им, брату и сестре вместе,
коротенькую записку: "Я, все время занятый разными хлопотами, не успел
побывать у вас и хотел непременно исполнить это сегодня; но сегодня, как
нарочно, посылают меня по одному экстренному и секретному делу - так что и
зайти к вам не могу, потому что за мной, как страж какой-нибудь, смотрит мой
товарищ, с которым я еду".
Священник все это время, заложив руки назад, ходил взад и вперед по
зале - и в то же время, внимательно прислушиваясь к разговору Вихрова с
горничной, хмурился; явно было, что ему не нравились слышимые им в том
разговоре шутки.
XII
ЕДИНОВЕРЦЫ{263}
Уже ударили к вечерне, когда наши путники выехали из города. Работник
заметно жалел хозяйских лошадей и ехал шагом. Священник сидел, понурив свою
сухощавую голову, покрытую черною шляпою с большими полями. Выражение лица
его было по-прежнему мрачно-грустное: видно было, что какие-то заботы и
печали сильно снедали его душу.
- Вы давно, батюшка, в единоверие перешли? - спросил его Вихров.
- Седьмой год-с, - отвечал священник.
- Что же за цель ваша была?
- Сначала овдовел, лишился бесценной и незаменимой супруги, так что
жить в городе посреди людских удовольствий стало уже тяжко; а другое - и к
пастве божией хотелось покрепче утвердить отшатнувшихся, но все что-то
ничего не могу сделать в том.
- Стало быть, единоверие они не искренно принимают? - заметил Вихров.
- Хе, искренно!.. - грустно усмехнулся священник. - По всей России это
единоверие - один только обман и ложь перед правительством! Нами, пастырями,
они нисколько не дорожат, - продолжал он, и взор его все мрачн
- А кто такой становой у вас? - спросил его Вихров.
- Огарков, переведенный к нам из другой губернии, - отвечал священник.
- Ах, боже мой, Огарков! - воскликнул Вихров.
Оказалось, что это был муж уже знакомой нам становой, переведенный в
эту губернию тоже по рекомендации Захаревских.
- У него жена, - этакая толстая и бойкая? - спросил Вихров.
- Она самая и есть, - отвечал священник. - Пострамленье кажись, всего
женского рода, - продолжал он, - в аду между блудницами и грешницами, чаю,
таких бесстыжих женщин нет... Приведут теперь в стан наказывать
какого-нибудь дворового человека или мужика. "Что, говорит, вам дожидаться;
высеки вместо мужа-то при мне: я посмотрю!" Того разложат, порют, а она
сидит тут, упрет толстую-то ручищу свою в колено и глядит на это.
При таком описании образ милой становой, как живой, нарисовался в
воображении Вихрова.
- Ужасная она госпожа, - знаю я ее! - проговорил он.
Груня чрезвычайно удивилась, когда увидела, что барин возвратился с
священником.
- Я опять сейчас, Груша, уезжаю, - сказал он ей.
- Вот тебе раз! - произнесла она испуганным голосом.
- И тебя никак уже не могу взять с собой, потому что еду с священником,
- шутил Вихров.
- Где уж, если с священником... А куда же вы едете?.. Опять к
раскольникам?
- Опять к раскольникам.
- Ну, что, барин, вы нарочно, должно быть, напрашиваетесь, чтобы кутить
там с раскольническими девушками: у них там есть прехорошенькие!
- Есть недурные! - шутил Вихров и, чтобы хоть немножко очистить свою
совесть перед Захаревскими, сел и написал им, брату и сестре вместе,
коротенькую записку: "Я, все время занятый разными хлопотами, не успел
побывать у вас и хотел непременно исполнить это сегодня; но сегодня, как
нарочно, посылают меня по одному экстренному и секретному делу - так что и
зайти к вам не могу, потому что за мной, как страж какой-нибудь, смотрит мой
товарищ, с которым я еду".
Священник все это время, заложив руки назад, ходил взад и вперед по
зале - и в то же время, внимательно прислушиваясь к разговору Вихрова с
горничной, хмурился; явно было, что ему не нравились слышимые им в том
разговоре шутки.
XII
ЕДИНОВЕРЦЫ{263}
Уже ударили к вечерне, когда наши путники выехали из города. Работник
заметно жалел хозяйских лошадей и ехал шагом. Священник сидел, понурив свою
сухощавую голову, покрытую черною шляпою с большими полями. Выражение лица
его было по-прежнему мрачно-грустное: видно было, что какие-то заботы и
печали сильно снедали его душу.
- Вы давно, батюшка, в единоверие перешли? - спросил его Вихров.
- Седьмой год-с, - отвечал священник.
- Что же за цель ваша была?
- Сначала овдовел, лишился бесценной и незаменимой супруги, так что
жить в городе посреди людских удовольствий стало уже тяжко; а другое - и к
пастве божией хотелось покрепче утвердить отшатнувшихся, но все что-то
ничего не могу сделать в том.
- Стало быть, единоверие они не искренно принимают? - заметил Вихров.
- Хе, искренно!.. - грустно усмехнулся священник. - По всей России это
единоверие - один только обман и ложь перед правительством! Нами, пастырями,
они нисколько не дорожат, - продолжал он, и взор его все мрачн