тая у него в ухе сережка, наконец какой-то щеголеватого
покроя кафтан и надетые на ноги старые резиновые калоши - дали Вихрову
мысль, что он не простой был деревенский малый.
- Да что ты - мастеровой, что ли, какой-нибудь? - спросил он его.
- Я - фабричный, ваше высокоблагородие, - отвечал он.
- А, ну теперь оно и понятно: ты там, значит, всем этим добродетелям и
научился.
- Уж там точно, ваше высокоблагородие, добру мало научат, - согласился
и малый.
- Народ самый отчаянный - все эти фабричные, - подтвердил и священник.
- А давно ли у тебя любовь эта с работницей началась?
- Давно, ваше высокоблагородие, она давно уж у нас тоже живет.
- Стало быть, ты и до женитьбы ее любил?
- Известно, ваше высокородие.
- Отчего же ты не женился на ней?
- Что ж на ней жениться-то, - разве она стоит того?
- Поэтому жена твоя тебе больше нравилась, чем она?
- Не то что больше, а что точно, что женщина смиренная была.
- Зачем же ты убил ее?
- По наговорам все.
- Работницы этой?
- Да-с. Все смеялась она: "Жена у тебя дура, да ты ее очень любишь!"
Мне это и обидно было, а кто ее знает, другое дело: может, она и отворотного
какого дала мне. Так пришло, что женщины видеть почесть не мог: что ни
сделает она, все мне было не по нраву!
- И что же, работница тебе прямо говорила, чтобы ты убил жену?
- Смеялась как-то раз: "Ты бы, говорит, жену-то твою утопил в проруби.
Что ты, говорит, больно ее бережешь".
- Ну, а где же ты, скажи мне, денег взял, чтобы откупиться на первом
следствии?
- Тоже, ваше благородие, добрые люди помогли в том случае.
- Что же, это хозяин, которому ты в рекруты продался?
- Самый он-с, - отвечал откровенно и даже как бы с некоторым
удовольствием малый. - Меня, ваше благородие, при том деле почесть что и не
спрашивали: "Чем, говорит, жена твоя умерла? Ударом?" - "Ударом", - говорю;
так и порешили дело!
- Что же, ты сам просил хозяина, чтобы он тебя откупил? - спросил вдруг
и почему-то священник.
Ему, кажется, было не совсем приятно, что одного из самых богатых его
прихожан путают в дело.
- Он сам, ваше благословение, пожелал того: "Что ты теперь, говорит, у
нас пропадешь; мы, говорит, лучше остальные деньги, что тебе следует, внесем
начальству, тебя и простят". - "Вносите", - говорю.
- Болтовня, братец, твоя одна только это! - проговорил священник.
- Нет, ваше благословение, верно так; всю сущую правду говорю; мне что
теперь: себя я не пожалел, что ж мне других-то скрывать?
Всеми этими оговорами, так же как тоном голоса своего и манерами,
Парфен все больше и больше становился Вихрову противен. Опросивши его, он
велел позвать работницу. Та вошла с лицом красным и, как кажется,
заплаканным.
Вихров велел ей стать рядом с Парфеном. Она стала и тотчас же
отвернулась от него.
- Скажи, любезная, не находилась ли ты в любовной связи вот с этим
Парфеном Ермолаевым? - начал Вихров.
- Нету-с, как это возможно! - отвечала она.
Ее синяя шубка и обшитые красным сукном коты тоже бросились Вихрову в
глаза.
- Ты всегда в работницах жила? - спросил он ее.
- Нет, мы по летам только в работницах живем, а по зимам на фабрике
шерсть мотаем.
- С одной, значит, фабрики с ним? - сказал Вихров, указывая девке на
Парфена.
- С одной и той же,
покроя кафтан и надетые на ноги старые резиновые калоши - дали Вихрову
мысль, что он не простой был деревенский малый.
- Да что ты - мастеровой, что ли, какой-нибудь? - спросил он его.
- Я - фабричный, ваше высокоблагородие, - отвечал он.
- А, ну теперь оно и понятно: ты там, значит, всем этим добродетелям и
научился.
- Уж там точно, ваше высокоблагородие, добру мало научат, - согласился
и малый.
- Народ самый отчаянный - все эти фабричные, - подтвердил и священник.
- А давно ли у тебя любовь эта с работницей началась?
- Давно, ваше высокоблагородие, она давно уж у нас тоже живет.
- Стало быть, ты и до женитьбы ее любил?
- Известно, ваше высокородие.
- Отчего же ты не женился на ней?
- Что ж на ней жениться-то, - разве она стоит того?
- Поэтому жена твоя тебе больше нравилась, чем она?
- Не то что больше, а что точно, что женщина смиренная была.
- Зачем же ты убил ее?
- По наговорам все.
- Работницы этой?
- Да-с. Все смеялась она: "Жена у тебя дура, да ты ее очень любишь!"
Мне это и обидно было, а кто ее знает, другое дело: может, она и отворотного
какого дала мне. Так пришло, что женщины видеть почесть не мог: что ни
сделает она, все мне было не по нраву!
- И что же, работница тебе прямо говорила, чтобы ты убил жену?
- Смеялась как-то раз: "Ты бы, говорит, жену-то твою утопил в проруби.
Что ты, говорит, больно ее бережешь".
- Ну, а где же ты, скажи мне, денег взял, чтобы откупиться на первом
следствии?
- Тоже, ваше благородие, добрые люди помогли в том случае.
- Что же, это хозяин, которому ты в рекруты продался?
- Самый он-с, - отвечал откровенно и даже как бы с некоторым
удовольствием малый. - Меня, ваше благородие, при том деле почесть что и не
спрашивали: "Чем, говорит, жена твоя умерла? Ударом?" - "Ударом", - говорю;
так и порешили дело!
- Что же, ты сам просил хозяина, чтобы он тебя откупил? - спросил вдруг
и почему-то священник.
Ему, кажется, было не совсем приятно, что одного из самых богатых его
прихожан путают в дело.
- Он сам, ваше благословение, пожелал того: "Что ты теперь, говорит, у
нас пропадешь; мы, говорит, лучше остальные деньги, что тебе следует, внесем
начальству, тебя и простят". - "Вносите", - говорю.
- Болтовня, братец, твоя одна только это! - проговорил священник.
- Нет, ваше благословение, верно так; всю сущую правду говорю; мне что
теперь: себя я не пожалел, что ж мне других-то скрывать?
Всеми этими оговорами, так же как тоном голоса своего и манерами,
Парфен все больше и больше становился Вихрову противен. Опросивши его, он
велел позвать работницу. Та вошла с лицом красным и, как кажется,
заплаканным.
Вихров велел ей стать рядом с Парфеном. Она стала и тотчас же
отвернулась от него.
- Скажи, любезная, не находилась ли ты в любовной связи вот с этим
Парфеном Ермолаевым? - начал Вихров.
- Нету-с, как это возможно! - отвечала она.
Ее синяя шубка и обшитые красным сукном коты тоже бросились Вихрову в
глаза.
- Ты всегда в работницах жила? - спросил он ее.
- Нет, мы по летам только в работницах живем, а по зимам на фабрике
шерсть мотаем.
- С одной, значит, фабрики с ним? - сказал Вихров, указывая девке на
Парфена.
- С одной и той же,