го шла; от этого, чай, и согласья-то у них не
было, - проговорил священник, запуская руку в карман подрясника и вынимая
оттуда новый бумажный платок носовой, тоже, как видно, взятый для
франтовства.
Вихров посмотрел на него вопросительно.
- Они все ведь, - продолжал священник, - коли тесть и теща небогаты, к
которым можно им в гости ездить и праздновать, так не очень жен-то уважают,
и поколачивают.
- Это точно что: есть это, есть!.. - подтвердил и старик. - А тут уж
что-то и особенное маленько было, - прибавил он, внушительно мотнув головой.
- Что же особенное было?
- Что особенное? Все вон она знают!.. Что они молчат! - проговорил
старик, указывая на прочих мужиков.
- Что же, братцы, говорите, - отнесся к ним Вихров.
- Что, ваше высокородие, пустое он только болтает, - ответил мужик с
обыкновенной наружностью.
- Нет, не пустое, не пустое! - отозвался досадливо старик.
- Да что такое, говорите! - прикрикнул уже Вихров.
- Да болтают, ваше высокородие, - отвечал мужик с обыкновенной
наружностью, - что у них работница есть и что будто бы она там научила
Парфенку это сделать.
- Были слухи об этом, были, - подтвердил и священник.
- Да ведь это, батюшка, мало ли что: не то что про какую-нибудь девку,
а и про священника, пожалуй, наболтают невесть чего, - возразил мужик с
обыкновенной наружностью: он, видно, был рыцарских чувств и не любил женщин
давать в обиду.
- Что рассказывать-то, сам парень-то болтал пьяный в кабаке о том, -
подхватил старик.
- Ну, мы это там увидим; расследую, - сказал ему Вихров. - Позовите ко
мне Парфена Ермолаева.
Ему скорее хотелось посмотреть и поговорить с самим убийцей, в
преступлении которого он более уже не сомневался.
Парня ввел сотский.
- Сделайте, батюшка, предварительное ему наставление.
Священник встал, утерся своим бумажным платком и начал снова каким-то
неестественным голосом:
- Ты, братец, должен покаяться, и если совершил этот грех, то ты тем
только душу свою облегчишь, а хоть и будешь запираться, то никак тем казни
не избегнешь ни в сей жизни, ни в будущей.
- Я знать ничего не знаю, ваше благословение, - проговорил малый.
- Опять тебе повторяю: начальство все уж знает про тебя, а потому
покайся лучше, и тебя, может быть, за то помилуют.
- Мне каяться, ваше благословение, не в чем.
- Расскажи ты мне, - начал Вихров, - весь последний день перед смертью
жены: как и что ты делал, виделся ли с женой и что с ней говорил?
Рассказывай все по порядку.
- Я не знаю, ваше благородие, как это сказывать-то.
- Очень просто. Ну, что делал поутру?
- Да теперь уж не помнится, ваше благородие.
- Ну, помнишь, однако, что завтракал?
- Завтракал.
- С женой?
- Со всем семейством.
- Потом?
- Потом я словно бы в лес уехал.
- Потом?
- Потом-с приехал, обедали.
- Ну, а виделся с женой?
- Виделся-с.
- О чем же ты говорил с ней?
- Что говорить? Я сказал ей, чтобы шла лошадь мне подсобить отпрячь.
- Что ж она - пособила?
- Нету-тка.
- И что ж, ты за это забранил ее?
- Нет-с.
- Никогда ни за что ее не бранил?
- Нет-с, не бранил.
- Значит, жили душа в душу?
- Жили согласно мы-с! - Парень при этом вздохнул.
- Стало быть, тебе жаль, что она умерла?
было, - проговорил священник, запуская руку в карман подрясника и вынимая
оттуда новый бумажный платок носовой, тоже, как видно, взятый для
франтовства.
Вихров посмотрел на него вопросительно.
- Они все ведь, - продолжал священник, - коли тесть и теща небогаты, к
которым можно им в гости ездить и праздновать, так не очень жен-то уважают,
и поколачивают.
- Это точно что: есть это, есть!.. - подтвердил и старик. - А тут уж
что-то и особенное маленько было, - прибавил он, внушительно мотнув головой.
- Что же особенное было?
- Что особенное? Все вон она знают!.. Что они молчат! - проговорил
старик, указывая на прочих мужиков.
- Что же, братцы, говорите, - отнесся к ним Вихров.
- Что, ваше высокородие, пустое он только болтает, - ответил мужик с
обыкновенной наружностью.
- Нет, не пустое, не пустое! - отозвался досадливо старик.
- Да что такое, говорите! - прикрикнул уже Вихров.
- Да болтают, ваше высокородие, - отвечал мужик с обыкновенной
наружностью, - что у них работница есть и что будто бы она там научила
Парфенку это сделать.
- Были слухи об этом, были, - подтвердил и священник.
- Да ведь это, батюшка, мало ли что: не то что про какую-нибудь девку,
а и про священника, пожалуй, наболтают невесть чего, - возразил мужик с
обыкновенной наружностью: он, видно, был рыцарских чувств и не любил женщин
давать в обиду.
- Что рассказывать-то, сам парень-то болтал пьяный в кабаке о том, -
подхватил старик.
- Ну, мы это там увидим; расследую, - сказал ему Вихров. - Позовите ко
мне Парфена Ермолаева.
Ему скорее хотелось посмотреть и поговорить с самим убийцей, в
преступлении которого он более уже не сомневался.
Парня ввел сотский.
- Сделайте, батюшка, предварительное ему наставление.
Священник встал, утерся своим бумажным платком и начал снова каким-то
неестественным голосом:
- Ты, братец, должен покаяться, и если совершил этот грех, то ты тем
только душу свою облегчишь, а хоть и будешь запираться, то никак тем казни
не избегнешь ни в сей жизни, ни в будущей.
- Я знать ничего не знаю, ваше благословение, - проговорил малый.
- Опять тебе повторяю: начальство все уж знает про тебя, а потому
покайся лучше, и тебя, может быть, за то помилуют.
- Мне каяться, ваше благословение, не в чем.
- Расскажи ты мне, - начал Вихров, - весь последний день перед смертью
жены: как и что ты делал, виделся ли с женой и что с ней говорил?
Рассказывай все по порядку.
- Я не знаю, ваше благородие, как это сказывать-то.
- Очень просто. Ну, что делал поутру?
- Да теперь уж не помнится, ваше благородие.
- Ну, помнишь, однако, что завтракал?
- Завтракал.
- С женой?
- Со всем семейством.
- Потом?
- Потом я словно бы в лес уехал.
- Потом?
- Потом-с приехал, обедали.
- Ну, а виделся с женой?
- Виделся-с.
- О чем же ты говорил с ней?
- Что говорить? Я сказал ей, чтобы шла лошадь мне подсобить отпрячь.
- Что ж она - пособила?
- Нету-тка.
- И что ж, ты за это забранил ее?
- Нет-с.
- Никогда ни за что ее не бранил?
- Нет-с, не бранил.
- Значит, жили душа в душу?
- Жили согласно мы-с! - Парень при этом вздохнул.
- Стало быть, тебе жаль, что она умерла?