чал старик-отец, кидая вокруг себя
какой-то беспокойный взор. - Подсобите хоть положить-то ее, - прибавил он
понятым.
- Да это подсобим, - отвечал корявый мужик и пошел, впрочем, один
только подсоблять старику.
Через несколько минут Вихров увидал, что они вдвоем поставили гроб на
старую тележонку, запрягли в нее лошадь, и потом старикашка-отец что есть
духу погнал с ним в село.
VII
УБИЙЦА
Тем же днем Вихров начал и следствие. Прежние понятые, чтобы их не
спросили другой раз, разбежались. Он позвал других и пригласил священника
для привода их к присяге. Священник пришел в ужасно измятой, но новой рясе и
с головой, для франтовства намоченной квасом. Он был очень широколиц и с
какой-то необыкновенно добродушной физиогномией. Мужиков сошлось человек
двенадцать.
- Внушите им, батюшка, чтобы они говорили правду, и потрудитесь их
привести к присяге! - проговорил Вихров.
Священник разложил на столе евангелие, надел епитрахиль и начал
каким-то неестественным голосом:
- Вы теперь должны показывать правду, потому что, ежели покажете
неправду, то будете наказаны и лишены навеки царствия небесного, а ежели
покажете правду, то бог вас наградит, и должны вы показать, не утаивая,
потому что утаить, все равно, что и солгать! Ну, сложите теперь крестом
персты ваши и поднимите ваши руки!
Мужики неуклюже сложили руки крестом и подняли их.
- Говорите за мной! - произнес священник и зачитал: - "Обещаюсь и
клянусь!"
Мужики что-то такое бормотали за ним.
- Ну, целуйте теперь евангелие!
Мужики все перецеловали евангелие.
Священник снял епитрахиль, завернул в ней евангелие и хотел было уйти.
- Посидите, батюшка, побудьте при следствии; я один тут, - остановил
его Вихров.
- Хорошо-с, - отвечал священник и сел на лавку.
Вихров начал сразу спрашивать всех крестьян.
- Скажите, пожалуйста, как же Парфен Ермолаев жил с женою - дурно или
хорошо?
- Да что, ваше высокоблагородие, - вызвался один из мужиков, самой
обыкновенной наружности и охотник только, как видно, поговорить, - сказать
тоже надо правду: по слухам, согласья промеж их большого не было.
- Но не видали ли вы, чтобы он бил ее, ругал?
- Это где же видать! - произнес как бы с некоторою печалью мужик с
обыкновенною физиогномией.
- Я, судырь, видел, - отозвался вдруг один старик, стоявший сзади всех,
и при этом даже вышел несколько вперед.
- Что же ты видел, дедушка? - спросил его Вихров.
- Видел я, судырь, то: иду я раз, так, примерно сказать, мимо колодца
нашего, а он ее и бьет тут... отнял от бадьи веревку-то, да с железом-то
веревкою-то этою и бьет ее; я даже скрикнул на него: "Что, я говорю, ты, пес
эдакий, делаешь!", а он и меня лаять начал... Вздорный мальчишка, скверный,
не потаю, батюшка.
- Зачем таить! - заметил ему священник.
- Не потаю; ты же вот говорил, что за правду бог наградит, а за ложь
накажет.
- А вы никто другие не видали, чтобы он ее бил? - спросил Вихров прочих
мужиков.
- Мы не видали, а что они несогласно жили, это слыхали, - отвечали все
они единогласно.
- Да из чьего роду-то она шла? - спросил священник.
- Да Марьи, судырь, вдовы дочка, изволите знать, - отвечал ему тот же
старик.
- Из дому-то она небогато
какой-то беспокойный взор. - Подсобите хоть положить-то ее, - прибавил он
понятым.
- Да это подсобим, - отвечал корявый мужик и пошел, впрочем, один
только подсоблять старику.
Через несколько минут Вихров увидал, что они вдвоем поставили гроб на
старую тележонку, запрягли в нее лошадь, и потом старикашка-отец что есть
духу погнал с ним в село.
VII
УБИЙЦА
Тем же днем Вихров начал и следствие. Прежние понятые, чтобы их не
спросили другой раз, разбежались. Он позвал других и пригласил священника
для привода их к присяге. Священник пришел в ужасно измятой, но новой рясе и
с головой, для франтовства намоченной квасом. Он был очень широколиц и с
какой-то необыкновенно добродушной физиогномией. Мужиков сошлось человек
двенадцать.
- Внушите им, батюшка, чтобы они говорили правду, и потрудитесь их
привести к присяге! - проговорил Вихров.
Священник разложил на столе евангелие, надел епитрахиль и начал
каким-то неестественным голосом:
- Вы теперь должны показывать правду, потому что, ежели покажете
неправду, то будете наказаны и лишены навеки царствия небесного, а ежели
покажете правду, то бог вас наградит, и должны вы показать, не утаивая,
потому что утаить, все равно, что и солгать! Ну, сложите теперь крестом
персты ваши и поднимите ваши руки!
Мужики неуклюже сложили руки крестом и подняли их.
- Говорите за мной! - произнес священник и зачитал: - "Обещаюсь и
клянусь!"
Мужики что-то такое бормотали за ним.
- Ну, целуйте теперь евангелие!
Мужики все перецеловали евангелие.
Священник снял епитрахиль, завернул в ней евангелие и хотел было уйти.
- Посидите, батюшка, побудьте при следствии; я один тут, - остановил
его Вихров.
- Хорошо-с, - отвечал священник и сел на лавку.
Вихров начал сразу спрашивать всех крестьян.
- Скажите, пожалуйста, как же Парфен Ермолаев жил с женою - дурно или
хорошо?
- Да что, ваше высокоблагородие, - вызвался один из мужиков, самой
обыкновенной наружности и охотник только, как видно, поговорить, - сказать
тоже надо правду: по слухам, согласья промеж их большого не было.
- Но не видали ли вы, чтобы он бил ее, ругал?
- Это где же видать! - произнес как бы с некоторою печалью мужик с
обыкновенною физиогномией.
- Я, судырь, видел, - отозвался вдруг один старик, стоявший сзади всех,
и при этом даже вышел несколько вперед.
- Что же ты видел, дедушка? - спросил его Вихров.
- Видел я, судырь, то: иду я раз, так, примерно сказать, мимо колодца
нашего, а он ее и бьет тут... отнял от бадьи веревку-то, да с железом-то
веревкою-то этою и бьет ее; я даже скрикнул на него: "Что, я говорю, ты, пес
эдакий, делаешь!", а он и меня лаять начал... Вздорный мальчишка, скверный,
не потаю, батюшка.
- Зачем таить! - заметил ему священник.
- Не потаю; ты же вот говорил, что за правду бог наградит, а за ложь
накажет.
- А вы никто другие не видали, чтобы он ее бил? - спросил Вихров прочих
мужиков.
- Мы не видали, а что они несогласно жили, это слыхали, - отвечали все
они единогласно.
- Да из чьего роду-то она шла? - спросил священник.
- Да Марьи, судырь, вдовы дочка, изволите знать, - отвечал ему тот же
старик.
- Из дому-то она небогато