м нам иметь известные выгоды.
Дай мне правительство десять, пятнадцать тысяч в год жалованья, конечно, я
буду лучше постройки производить и лучше и честнее служить.
По всему было заметно, что Илариону Захаревскому тяжело было слышать
эти слова брата и стыдно меня; он переменил разговор и стал расспрашивать
меня об деревне моей и, между прочим, объявил мне, что ему писала обо мне
сестра его, очень милая девушка, с которой, действительно, я встречался
несколько раз; а инженер в это время распорядился ужином и в своей
маленькой, но прелестной столовой угостил нас отличными стерлядями и
шампанским.
Домой поехали мы вместе с старшим Захаревским. Ему, по-видимому,
хотелось несколько поднять в моих глазах брата.
- Брат Виссарион, - сказал он, - кроме практических разных сведений по
своей части, и теоретик отличный!
Но я, признаюсь, больше готов был поверить в первое его качество.
Дома я встретил два события; во-первых, посреди моего номера лежал до
бесчувствия пьяный Ванька. Я велел коридорному взять его и вывести. Тут этот
негодяй очнулся, разревелся и начал мне объяснять, что это он пьет со
страха, чтобы его дальше со мной в Сибирь не сослали. Чтобы успокоить его и,
главное, себя, я завтра же отправляю его в деревню и велю оттуда приехать
вместо него старухе-ключнице и одной комнатной девушке... Второе событие -
это уже присланное на мое имя предписание губернатора такого содержания:
"Известился я, что в селе Скворцове крестьянин Иван Кононов совратил в
раскол крестьянскую девицу Пелагею Мартьянову, а потому предписываю вашему
высокоблагородию произвести на месте дознание и о последующем мне донести".
Отложив обо всем этом заботы до следующего дня, я стал письменно беседовать
с вами, дорогая кузина. Извините, что все почти представляю вам в лицах;
увы! Как романисту, мне, вероятно, никогда уже более не придется писать в
жизни, а потому я хоть в письмах к вам буду практиковаться в сей любезной
мне манере".
II
СЕКТАТОР
Вихров очень невдолге получил и ответ на это письмо от Мари. Она,
впрочем, писала не много ему: "Как тебе не грех и не стыдно считать себя
ничтожеством и видеть в твоих знакомых бог знает что: ты говоришь, что они
люди, стоящие у дела и умеющие дело делать. И задаешь себе вопрос: на что же
ты годен? Но ты сам прекрасно ответил на это в твоем письме: ты
чувствователь жизни. Они - муравьи, трутни, а ты - их наблюдатель и
описатель; ты срисуешь с них картину и дашь ее нам и потомству, чтобы
научить и вразумить нас тем, - вот ты что такое, и, пожалуйста, пиши мне
письма именно в такой любезной тебе форме и практикуйся в ней для нового
твоего романа. О себе мне тебе сказать много нечего. Тех господ, которых ты
слышал у нас, я уже видеть больше не могу и не выхожу обыкновенно, когда они
у нас бывают. Женечка мой все пристает ко мне и спрашивает: "О чем это ты,
maman, когда у нас дядя Павел был, плакала с ним?" - "О глупости людской", -
отвечаю я ему. Жду от тебя скоро еще письма.
Любящая тебя Мари".
Герой мой жил уже в очень красивенькой квартире, которую предложил ему
Виссарион Захаревский в собственном доме за весьма умеренную цену, и вообще
сей практический человек осыпал Вихрова своими услугами. Он купил ему
мебель, нашел п
Дай мне правительство десять, пятнадцать тысяч в год жалованья, конечно, я
буду лучше постройки производить и лучше и честнее служить.
По всему было заметно, что Илариону Захаревскому тяжело было слышать
эти слова брата и стыдно меня; он переменил разговор и стал расспрашивать
меня об деревне моей и, между прочим, объявил мне, что ему писала обо мне
сестра его, очень милая девушка, с которой, действительно, я встречался
несколько раз; а инженер в это время распорядился ужином и в своей
маленькой, но прелестной столовой угостил нас отличными стерлядями и
шампанским.
Домой поехали мы вместе с старшим Захаревским. Ему, по-видимому,
хотелось несколько поднять в моих глазах брата.
- Брат Виссарион, - сказал он, - кроме практических разных сведений по
своей части, и теоретик отличный!
Но я, признаюсь, больше готов был поверить в первое его качество.
Дома я встретил два события; во-первых, посреди моего номера лежал до
бесчувствия пьяный Ванька. Я велел коридорному взять его и вывести. Тут этот
негодяй очнулся, разревелся и начал мне объяснять, что это он пьет со
страха, чтобы его дальше со мной в Сибирь не сослали. Чтобы успокоить его и,
главное, себя, я завтра же отправляю его в деревню и велю оттуда приехать
вместо него старухе-ключнице и одной комнатной девушке... Второе событие -
это уже присланное на мое имя предписание губернатора такого содержания:
"Известился я, что в селе Скворцове крестьянин Иван Кононов совратил в
раскол крестьянскую девицу Пелагею Мартьянову, а потому предписываю вашему
высокоблагородию произвести на месте дознание и о последующем мне донести".
Отложив обо всем этом заботы до следующего дня, я стал письменно беседовать
с вами, дорогая кузина. Извините, что все почти представляю вам в лицах;
увы! Как романисту, мне, вероятно, никогда уже более не придется писать в
жизни, а потому я хоть в письмах к вам буду практиковаться в сей любезной
мне манере".
II
СЕКТАТОР
Вихров очень невдолге получил и ответ на это письмо от Мари. Она,
впрочем, писала не много ему: "Как тебе не грех и не стыдно считать себя
ничтожеством и видеть в твоих знакомых бог знает что: ты говоришь, что они
люди, стоящие у дела и умеющие дело делать. И задаешь себе вопрос: на что же
ты годен? Но ты сам прекрасно ответил на это в твоем письме: ты
чувствователь жизни. Они - муравьи, трутни, а ты - их наблюдатель и
описатель; ты срисуешь с них картину и дашь ее нам и потомству, чтобы
научить и вразумить нас тем, - вот ты что такое, и, пожалуйста, пиши мне
письма именно в такой любезной тебе форме и практикуйся в ней для нового
твоего романа. О себе мне тебе сказать много нечего. Тех господ, которых ты
слышал у нас, я уже видеть больше не могу и не выхожу обыкновенно, когда они
у нас бывают. Женечка мой все пристает ко мне и спрашивает: "О чем это ты,
maman, когда у нас дядя Павел был, плакала с ним?" - "О глупости людской", -
отвечаю я ему. Жду от тебя скоро еще письма.
Любящая тебя Мари".
Герой мой жил уже в очень красивенькой квартире, которую предложил ему
Виссарион Захаревский в собственном доме за весьма умеренную цену, и вообще
сей практический человек осыпал Вихрова своими услугами. Он купил ему
мебель, нашел п