речаемся с вами нечаянно, - говорил инженер, ведя
меня по своим нарядным апартаментам, - то у какого-то шулера в Москве, потом
вдруг здесь!
Мы все уселись в его хорошеньком кабинете, который скорее походил на
кабинет камелии, чем на кабинет мужчины.
Я забыл сказать, что оба брата Захаревские имеют довольно странные
имена: старший называется Иларион Ардальоныч, а младший - Виссарион
Ардальоныч. Разговор, разумеется, начался о моей ссылке и о причине,
подавшей к этому повод. Иларион Захаревский несколько раз прерывал меня,
поясняя брату с негодованием некоторые обстоятельства. Но тот выслушал все
это весьма равнодушно.
- Нечего делать!.. Надобно подчиняться... - говорил он.
- В том-то и дело, - возразил старший Захаревский, - что у нас нередко
хороших людей наказывают, а негодяев награждают.
- Ну, где ж, - произнес Виссарион Захаревский, - и негодяев
наказывают... Конечно, это странно, что человека за то, что он написал
что-то такое, ссылают! Ну, обяжи его подпиской, чтобы он вперед не писал
ничего подобного.
На этих словах какой-то писец или солдат доложил ему, что пришел
подрядчик.
- Пожалуйте сюда! - вскрикнул Захаревский на весь свой дом.
В комнату вошел рыжий подрядчик.
- Счет принес?
- Принес!
И подрядчик подал Захаревскому исписанный лист. Тот просмотрел этот
лист, помарал в нем что-то карандашом, прикинул несколько раз на счетах и,
написав вышедшую на них сумму на бумаге, подал ее подрядчику.
- Извольте получить-с! Тысячу рублей скидки.
У подрядчика и рожа вытянулась и глаза забегали.
- Многонько, ваше высокоблагородие, - проговорил он каким-то глухим
голосом.
- Не маленько ли скорей? Не маленько ли? - возразил ему уже громкой
фистулой Захаревский.
Подрядчик глубоко-глубоко вздохнул, потом вдруг, как бы собравшись со
всем своим духом, произнес:
- Так работать нельзя-с, я не возьму-с - вся ваша воля.
- Не бери, - проговорил ему и на это совершенно хладнокровно
Захаревский.
- Да как же браться-то так, помилуйте, ваше высокоблагородие! - почти
вопил подрядчик.
- Никто тебя не заставляет, на аркане не тащат! - проговорил
Захаревский совершенно развязным тоном.
- Ах ты, боже ты мой! - произнес почти со стоном подрядчик и точно с
каким-то остервенением взял из рук Захаревского перо и расписался на счету.
- Прощайте-с, делать нечего, - прибавил он и с понуренной головой, как
бы все потеряв на свете, вышел из комнаты.
- Фу, вот пытку-то выдержал! - произнес по уходе его Захаревский
взволнованным уже голосом.
Я и брат его взглянули на него с удивлением.
- Заметь этот шельма по моей физиогномии, что у меня ни одного нет
подрядчика в виду, он не только бы не снес тысячу, но еще накинул бы.
- А у тебя разве нет в виду других? - спросил его брат.
- Ни единого! - воскликнул инженер. - Сегодня все они в комиссии
нахватали работ и за пять рублей ни одного человека в день не дадут.
Странные и невеселые мысли волновали меня, пока я все это видел и
слышал; понятно, что оба брата Захаревские были люди, стоящие у дела и
умеющие его делать. Чем же я теперь посреди их являюсь? А между тем я им
ровесник, так же как ровесник и моему петербургскому другу, Плавину. Грустно
и стыдно мне стало за самого себя; не то, что
меня по своим нарядным апартаментам, - то у какого-то шулера в Москве, потом
вдруг здесь!
Мы все уселись в его хорошеньком кабинете, который скорее походил на
кабинет камелии, чем на кабинет мужчины.
Я забыл сказать, что оба брата Захаревские имеют довольно странные
имена: старший называется Иларион Ардальоныч, а младший - Виссарион
Ардальоныч. Разговор, разумеется, начался о моей ссылке и о причине,
подавшей к этому повод. Иларион Захаревский несколько раз прерывал меня,
поясняя брату с негодованием некоторые обстоятельства. Но тот выслушал все
это весьма равнодушно.
- Нечего делать!.. Надобно подчиняться... - говорил он.
- В том-то и дело, - возразил старший Захаревский, - что у нас нередко
хороших людей наказывают, а негодяев награждают.
- Ну, где ж, - произнес Виссарион Захаревский, - и негодяев
наказывают... Конечно, это странно, что человека за то, что он написал
что-то такое, ссылают! Ну, обяжи его подпиской, чтобы он вперед не писал
ничего подобного.
На этих словах какой-то писец или солдат доложил ему, что пришел
подрядчик.
- Пожалуйте сюда! - вскрикнул Захаревский на весь свой дом.
В комнату вошел рыжий подрядчик.
- Счет принес?
- Принес!
И подрядчик подал Захаревскому исписанный лист. Тот просмотрел этот
лист, помарал в нем что-то карандашом, прикинул несколько раз на счетах и,
написав вышедшую на них сумму на бумаге, подал ее подрядчику.
- Извольте получить-с! Тысячу рублей скидки.
У подрядчика и рожа вытянулась и глаза забегали.
- Многонько, ваше высокоблагородие, - проговорил он каким-то глухим
голосом.
- Не маленько ли скорей? Не маленько ли? - возразил ему уже громкой
фистулой Захаревский.
Подрядчик глубоко-глубоко вздохнул, потом вдруг, как бы собравшись со
всем своим духом, произнес:
- Так работать нельзя-с, я не возьму-с - вся ваша воля.
- Не бери, - проговорил ему и на это совершенно хладнокровно
Захаревский.
- Да как же браться-то так, помилуйте, ваше высокоблагородие! - почти
вопил подрядчик.
- Никто тебя не заставляет, на аркане не тащат! - проговорил
Захаревский совершенно развязным тоном.
- Ах ты, боже ты мой! - произнес почти со стоном подрядчик и точно с
каким-то остервенением взял из рук Захаревского перо и расписался на счету.
- Прощайте-с, делать нечего, - прибавил он и с понуренной головой, как
бы все потеряв на свете, вышел из комнаты.
- Фу, вот пытку-то выдержал! - произнес по уходе его Захаревский
взволнованным уже голосом.
Я и брат его взглянули на него с удивлением.
- Заметь этот шельма по моей физиогномии, что у меня ни одного нет
подрядчика в виду, он не только бы не снес тысячу, но еще накинул бы.
- А у тебя разве нет в виду других? - спросил его брат.
- Ни единого! - воскликнул инженер. - Сегодня все они в комиссии
нахватали работ и за пять рублей ни одного человека в день не дадут.
Странные и невеселые мысли волновали меня, пока я все это видел и
слышал; понятно, что оба брата Захаревские были люди, стоящие у дела и
умеющие его делать. Чем же я теперь посреди их являюсь? А между тем я им
ровесник, так же как ровесник и моему петербургскому другу, Плавину. Грустно
и стыдно мне стало за самого себя; не то, что