это? - спросил ее Вихров нежным голосом.
- Буду всей душой! - воскликнула Мари. - Буду тебя любить больше мужа,
больше детей моих.
Павел взял ее руку и страстно целовал ее.
Мари поняла наконец, что слишком далеко зашла, отняла руку, утерла
слезы, и старалась принять более спокойный вид, и взяла только с Вихрова
слово, чтоб он обедал у них и провел с нею весь день. Павел согласился.
Когда самому Эйсмонду за обедом сказали, какой проступок учинил Вихров и
какое ему последовало за это наказание, он пожал плечами, сделал
двусмысленную мину и только, кажется, из боязни жены не заметил, что так и
следовало.
Вечером у них собралось довольно большое общество, и все больше старые
военные генералы, за исключением одного только молодого капитана, который
тем не менее, однако, больше всех говорил и явно приготовлялся владеть всей
беседой. Речь зашла о деле Петрашевского, составлявшем тогда предмет
разговора всего петербургского общества. Молодой капитан по этому поводу
стал высказывать самые яркие и сильные мысли.
- Мне очень жаль, что их не повесили, очень жаль! - говорил он каким-то
порывистым голосом.
- Ну что же - уж и повесить! - возражали ему даже старики.
- Непременно повесить-с... - говорил капитан, бледнея даже в лице, -
они вредней декабристов-с!.. Те вышли на площадь с оружием в руках и
требовали там каких-то перемен; но безнравственности они не
проповедывали-с!.. А господа петрашевцы отвергали религию, брак,
собственность!.. Те разбойники, а это злоумышленные писатели; а припомните
басню, кто больше был в аду наказан{166}: разбойник ли, убивавший на дороге,
или злоумышленный писатель?
- Это-то так, конечно, что так! - соглашались с ним старики.
- Или теперь это письмо господина Белинского ходит по рукам, -
продолжал капитан тем же нервным голосом, - это, по-моему, возмутительная
вещь: он пишет-с, что католическое духовенство было когда-то и чем-то, а
наше никогда и ничем, и что Петр Великий понял, что единственное спасение
для русских - это перестать быть русскими. Как хотите, господа, этими
словами он ударил по лицу всех нас и всю нашу историю.
- Еще как и ударил-то, - подхватил и Эйсмонд.
- Далее потом-с, - продолжал капитан, - объясняет, что в России
произошло филантропическое заменение однохвостного кнута треххвостною
плетью, - как будто бы у нас только и делают, что казнят и наказывают.
- Да-с, у нас только и делают, что казнят и наказывают! - вмешался
вдруг в разговор, весь вспыхнув, Вихров.
- Кого ж это наказывают? - спросил его спокойно и с заметно малым
уважением капитан.
- Меня-с!.. Смею вам представить себя в пример, - произнес тем же
раздраженным тоном Вихров.
- Вероятно, есть за что, - заметил ему опять спокойно капитан.
- А за то только, что я осмелился печатно сказать, что у нас иногда
пьяные помещики бьют своих жен.
- Это совершенно не ваше дело! - сказал ему с усмешкой капитан.
- Как не мое дело? - возразил опешенный этим замечанием Вихров.
- Дело правительства и законодателей улучшать и исправлять нравы, а
никак не частных людей! - продолжал капитан.
- Нравы всегда и всюду исправляла литература, а не законодатели! -
сказала ему Мари.
- И нигде нисколько не исправила, а развратила во многих случаях, -
- Буду всей душой! - воскликнула Мари. - Буду тебя любить больше мужа,
больше детей моих.
Павел взял ее руку и страстно целовал ее.
Мари поняла наконец, что слишком далеко зашла, отняла руку, утерла
слезы, и старалась принять более спокойный вид, и взяла только с Вихрова
слово, чтоб он обедал у них и провел с нею весь день. Павел согласился.
Когда самому Эйсмонду за обедом сказали, какой проступок учинил Вихров и
какое ему последовало за это наказание, он пожал плечами, сделал
двусмысленную мину и только, кажется, из боязни жены не заметил, что так и
следовало.
Вечером у них собралось довольно большое общество, и все больше старые
военные генералы, за исключением одного только молодого капитана, который
тем не менее, однако, больше всех говорил и явно приготовлялся владеть всей
беседой. Речь зашла о деле Петрашевского, составлявшем тогда предмет
разговора всего петербургского общества. Молодой капитан по этому поводу
стал высказывать самые яркие и сильные мысли.
- Мне очень жаль, что их не повесили, очень жаль! - говорил он каким-то
порывистым голосом.
- Ну что же - уж и повесить! - возражали ему даже старики.
- Непременно повесить-с... - говорил капитан, бледнея даже в лице, -
они вредней декабристов-с!.. Те вышли на площадь с оружием в руках и
требовали там каких-то перемен; но безнравственности они не
проповедывали-с!.. А господа петрашевцы отвергали религию, брак,
собственность!.. Те разбойники, а это злоумышленные писатели; а припомните
басню, кто больше был в аду наказан{166}: разбойник ли, убивавший на дороге,
или злоумышленный писатель?
- Это-то так, конечно, что так! - соглашались с ним старики.
- Или теперь это письмо господина Белинского ходит по рукам, -
продолжал капитан тем же нервным голосом, - это, по-моему, возмутительная
вещь: он пишет-с, что католическое духовенство было когда-то и чем-то, а
наше никогда и ничем, и что Петр Великий понял, что единственное спасение
для русских - это перестать быть русскими. Как хотите, господа, этими
словами он ударил по лицу всех нас и всю нашу историю.
- Еще как и ударил-то, - подхватил и Эйсмонд.
- Далее потом-с, - продолжал капитан, - объясняет, что в России
произошло филантропическое заменение однохвостного кнута треххвостною
плетью, - как будто бы у нас только и делают, что казнят и наказывают.
- Да-с, у нас только и делают, что казнят и наказывают! - вмешался
вдруг в разговор, весь вспыхнув, Вихров.
- Кого ж это наказывают? - спросил его спокойно и с заметно малым
уважением капитан.
- Меня-с!.. Смею вам представить себя в пример, - произнес тем же
раздраженным тоном Вихров.
- Вероятно, есть за что, - заметил ему опять спокойно капитан.
- А за то только, что я осмелился печатно сказать, что у нас иногда
пьяные помещики бьют своих жен.
- Это совершенно не ваше дело! - сказал ему с усмешкой капитан.
- Как не мое дело? - возразил опешенный этим замечанием Вихров.
- Дело правительства и законодателей улучшать и исправлять нравы, а
никак не частных людей! - продолжал капитан.
- Нравы всегда и всюду исправляла литература, а не законодатели! -
сказала ему Мари.
- И нигде нисколько не исправила, а развратила во многих случаях, -