е палочки и, пропитав его ромом, зажег.
Синеватое пламя осветило всю комнату, в которой предварительно погашены
были все свечи.
- Раз, два, три! - восклицал Живин, как бы из "Волшебного стрелка"{96},
всякий раз, как капля сахару падала.
Вихров между тем все более и более погружался в невеселые мысли: и
скучно-то ему все это немножко было, и невольно припомнилась прежняя
московская жизнь и прежние московские товарищи.
- Ах, студенчество, студенчество, как жаль, что ты так скоро
миновалось! - воскликнул он, раскидываясь на диване.
- А как мне-то, брат, жаль, я тебе скажу, - подхватил и Живин, почти с
неистовством ударяя себя в грудь, - просто я теперь не живу, а прозябаю, как
животное какое!
Кергель все это время напевал негромко стихотворение Бенедиктова,
начинавшееся тем, что поэт спрашивал какую-то Нину, что помнит ли она то
мгновенье, когда он на нее смотрел.
Иль, мечтательный, к окошку
Прислонясь, летунью-ножку
Думой тайною следил... -
мурлыкал Кергель и на слове летунью-ножку делал, по преимуществу,
ударение, вероятно, припоминая ножку той молоденькой барышни, с которой он в
собрании в углу выделывал что-то галопное. Наконец жженка была сварена,
разлита и роздана присутствующим.
- Живин, давай петь нашу священную песнь "Gaudeamus igitur"*! -
воскликнул Вихров.
______________
* "Gaudeamus igitur" ("Будем радоваться") - первая строчка известной
средневековой студенческой песни. Здесь приведена в переделке. Pereat
justitia! - Да погибнет суд! Pereat policia! - Да погибнет полиция!
- Давай, - подхватил тот радостно.
- А вы ее знаете? - обратился Вихров к Кергелю.
- Немножко знаю, подтяну, - сказал тот.
Все запели, хоть и не совсем складными голосами, но зато с большим
одушевлением.
Живин в такой пришел экстаз, что, встав с своего места, начал петь одну
известную студенческую переделку.
- Pereat justitia! - восклицал он, тыкая себя в грудь и намекая тем на
свое стряпчество.
- Pereat policia! - разразился он еще с большим гневом, указывая уже на
Кергеля, как на члена земского суда.
Иван, горничная Груша и старуха ключница стояли потихоньку в зале и не
без удовольствия слушали это пение.
- В Москве барин каждый день так веселился! - не утерпел и прихвастнул
Иван.
После пения разговор перешел на разные сердечные отношения. Кергель,
раскрасневшийся, как рак, от выпитой жженки, не утерпел и ударил Павла по
плечу.
- А я немножко знаю одну вашу тайну, - сказал он.
Живин посмотрел на него сердито: ему казалось подлым так насильственно
врываться в сердце другого.
- Какую же это? - спросил Вихров полусконфуженно.
- А такую, что к кому вы уезжали из собрания.
Живин окончательно вышел из себя.
- Если он тебе это говорит, так и ты его спроси, - сказал он, обращаясь
к Вихрову, - как он сам ездил к mademoiselle Прыхиной.
Кергель вспыхнул.
- Как, к mademoiselle Прыхиной?! - воскликнул Вихров, удивленный и
вместе с тем почему-то обрадованный этим известием.
- Больше году с ней амурничал! - подхватил Живин.
- Меньше, - отвечал Кергель, несколько поправившийся и желавший придать
этому разговору вид шутки.
- Но скажите, как же вам пришла в голову мысль победить ее? - спросил
Вихров.
- Что ж, она д
Синеватое пламя осветило всю комнату, в которой предварительно погашены
были все свечи.
- Раз, два, три! - восклицал Живин, как бы из "Волшебного стрелка"{96},
всякий раз, как капля сахару падала.
Вихров между тем все более и более погружался в невеселые мысли: и
скучно-то ему все это немножко было, и невольно припомнилась прежняя
московская жизнь и прежние московские товарищи.
- Ах, студенчество, студенчество, как жаль, что ты так скоро
миновалось! - воскликнул он, раскидываясь на диване.
- А как мне-то, брат, жаль, я тебе скажу, - подхватил и Живин, почти с
неистовством ударяя себя в грудь, - просто я теперь не живу, а прозябаю, как
животное какое!
Кергель все это время напевал негромко стихотворение Бенедиктова,
начинавшееся тем, что поэт спрашивал какую-то Нину, что помнит ли она то
мгновенье, когда он на нее смотрел.
Иль, мечтательный, к окошку
Прислонясь, летунью-ножку
Думой тайною следил... -
мурлыкал Кергель и на слове летунью-ножку делал, по преимуществу,
ударение, вероятно, припоминая ножку той молоденькой барышни, с которой он в
собрании в углу выделывал что-то галопное. Наконец жженка была сварена,
разлита и роздана присутствующим.
- Живин, давай петь нашу священную песнь "Gaudeamus igitur"*! -
воскликнул Вихров.
______________
* "Gaudeamus igitur" ("Будем радоваться") - первая строчка известной
средневековой студенческой песни. Здесь приведена в переделке. Pereat
justitia! - Да погибнет суд! Pereat policia! - Да погибнет полиция!
- Давай, - подхватил тот радостно.
- А вы ее знаете? - обратился Вихров к Кергелю.
- Немножко знаю, подтяну, - сказал тот.
Все запели, хоть и не совсем складными голосами, но зато с большим
одушевлением.
Живин в такой пришел экстаз, что, встав с своего места, начал петь одну
известную студенческую переделку.
- Pereat justitia! - восклицал он, тыкая себя в грудь и намекая тем на
свое стряпчество.
- Pereat policia! - разразился он еще с большим гневом, указывая уже на
Кергеля, как на члена земского суда.
Иван, горничная Груша и старуха ключница стояли потихоньку в зале и не
без удовольствия слушали это пение.
- В Москве барин каждый день так веселился! - не утерпел и прихвастнул
Иван.
После пения разговор перешел на разные сердечные отношения. Кергель,
раскрасневшийся, как рак, от выпитой жженки, не утерпел и ударил Павла по
плечу.
- А я немножко знаю одну вашу тайну, - сказал он.
Живин посмотрел на него сердито: ему казалось подлым так насильственно
врываться в сердце другого.
- Какую же это? - спросил Вихров полусконфуженно.
- А такую, что к кому вы уезжали из собрания.
Живин окончательно вышел из себя.
- Если он тебе это говорит, так и ты его спроси, - сказал он, обращаясь
к Вихрову, - как он сам ездил к mademoiselle Прыхиной.
Кергель вспыхнул.
- Как, к mademoiselle Прыхиной?! - воскликнул Вихров, удивленный и
вместе с тем почему-то обрадованный этим известием.
- Больше году с ней амурничал! - подхватил Живин.
- Меньше, - отвечал Кергель, несколько поправившийся и желавший придать
этому разговору вид шутки.
- Но скажите, как же вам пришла в голову мысль победить ее? - спросил
Вихров.
- Что ж, она д