, но я все-таки, - начал несколько опешенный Кергель, - остаюсь
при прежнем мнении, что Кукольник{94} тоже растет не по дням, а по часам!..
Этот теперь его "Скопин-Шуйский", где Ляпунов говорит Делагарди: "Да знает
ли ваш пресловутый Запад, что если Русь поднимется, так вам почудится седое
море!" Неужели это не хорошо и не прямо из-под русского сердца вырвалось?
- Нет, не хорошо, и вовсе не из-под сердца вырвалось, - отвечал Вихров.
- Про все драмы господина Кукольника "Отечественные Записки" отлично
сказали, - воскликнул Живин, - что они исполнены какой-то скопческой
энергии!
- Именно скопческой! - согласился и Вихров.
Кергель пожал только плечами.
- Нынче уж мода на патриотизм-то, брат, прошла! - толковал ему Живин. -
Ты вот прочти "Старый дом" Огарева и раскуси, что там написано.
- Читал и раскусил! - отвечал Кергель, краснея немного в лице: он в
самом деле читал это стихотворение, но вряд ли раскусил, что в нем было
написано.
- Так, господа, ведь можно все критиковать, - продолжал он, - и вашего
Пушкина даже, которого, по-моему, вся проза - слабая вещь.
- Как Пушкина проза слабая вещь? - переспросил его Вихров.
- Слабая! - повторил настойчиво Кергель.
- А повестями Марлинского восхищается, - вот поди и суди его! -
воскликнул, кивнув на него головой, Живин.
- Я судить себя никому и не позволю! - возразил ему самолюбиво Кергель.
- Да тебя никто и не судит, - сказал насмешливо Живин, - а говорят
только, что ты не понимаешь, что, как сказал Гоголь, равно чудны стекла,
передающие движения незаметных насекомых и движения светил небесных!
- Никогда с этим не соглашусь! - воскликнул, в свою очередь, Кергель. -
По крайней мере, поэзия всегда должна быть возвышенна и изящна.
- В поэзии прежде всего должна быть высочайшая правда и чувств и
образов! - сказал ему Вихров.
- А, с этим я совершенно согласен! - пояснил ему вежливо Кергель.
- Как же ты согласен? - почти закричал на него Живин. - А разве в
стихах любимого твоего поэта Тимофеева{95} где-нибудь есть какая-нибудь
правда?
- Есть, - отвечал Кергель, покраснев немного в лице. - Вот-с разрешите
наш спор, - продолжал он, снова обращаясь вежливо к Вихрову, - эти стихи
Тимофеева:
Степь, чей курган?
Ураган спроси!
Ураган, чей курган?
У могилы спроси!
Есть тут поэзия или нет?
- Никакой! - отвечал Вихров.
Кергель пожал плечами.
- На это можно сказать только одну пословицу: "Chaque baron a sa
fantasie!"* - прибавил он, начиная уже модничать и в душе, как видно,
несколько обиженный. Вихрову, наконец, уж наскучил этот их разговор об
литературе.
______________
* "У каждого барона своя фантазия!" (франц.).
- Чем нам, господа, перепираться в пустом словопрении, - сказал он, -
не лучше ли выпить чего-нибудь... Чего вы желаете?
- Я всему на свете предпочитаю шипучее, - отвечал Кергель.
- Жженку бы теперь лучше всего, - произнес Живин.
- И то не дурно, - согласился Кергель.
- Жженка так жженка, - сказал Вихров и, пригласив гостей перейти в
кабинет, велел подать все, что нужно было для жженки.
Кергель взялся приготовить ее и, засучив рукава у своего коричневого
фрака, весьма опытной рукой обрезал кожу с лимонов, положил сахар на две
железны
при прежнем мнении, что Кукольник{94} тоже растет не по дням, а по часам!..
Этот теперь его "Скопин-Шуйский", где Ляпунов говорит Делагарди: "Да знает
ли ваш пресловутый Запад, что если Русь поднимется, так вам почудится седое
море!" Неужели это не хорошо и не прямо из-под русского сердца вырвалось?
- Нет, не хорошо, и вовсе не из-под сердца вырвалось, - отвечал Вихров.
- Про все драмы господина Кукольника "Отечественные Записки" отлично
сказали, - воскликнул Живин, - что они исполнены какой-то скопческой
энергии!
- Именно скопческой! - согласился и Вихров.
Кергель пожал только плечами.
- Нынче уж мода на патриотизм-то, брат, прошла! - толковал ему Живин. -
Ты вот прочти "Старый дом" Огарева и раскуси, что там написано.
- Читал и раскусил! - отвечал Кергель, краснея немного в лице: он в
самом деле читал это стихотворение, но вряд ли раскусил, что в нем было
написано.
- Так, господа, ведь можно все критиковать, - продолжал он, - и вашего
Пушкина даже, которого, по-моему, вся проза - слабая вещь.
- Как Пушкина проза слабая вещь? - переспросил его Вихров.
- Слабая! - повторил настойчиво Кергель.
- А повестями Марлинского восхищается, - вот поди и суди его! -
воскликнул, кивнув на него головой, Живин.
- Я судить себя никому и не позволю! - возразил ему самолюбиво Кергель.
- Да тебя никто и не судит, - сказал насмешливо Живин, - а говорят
только, что ты не понимаешь, что, как сказал Гоголь, равно чудны стекла,
передающие движения незаметных насекомых и движения светил небесных!
- Никогда с этим не соглашусь! - воскликнул, в свою очередь, Кергель. -
По крайней мере, поэзия всегда должна быть возвышенна и изящна.
- В поэзии прежде всего должна быть высочайшая правда и чувств и
образов! - сказал ему Вихров.
- А, с этим я совершенно согласен! - пояснил ему вежливо Кергель.
- Как же ты согласен? - почти закричал на него Живин. - А разве в
стихах любимого твоего поэта Тимофеева{95} где-нибудь есть какая-нибудь
правда?
- Есть, - отвечал Кергель, покраснев немного в лице. - Вот-с разрешите
наш спор, - продолжал он, снова обращаясь вежливо к Вихрову, - эти стихи
Тимофеева:
Степь, чей курган?
Ураган спроси!
Ураган, чей курган?
У могилы спроси!
Есть тут поэзия или нет?
- Никакой! - отвечал Вихров.
Кергель пожал плечами.
- На это можно сказать только одну пословицу: "Chaque baron a sa
fantasie!"* - прибавил он, начиная уже модничать и в душе, как видно,
несколько обиженный. Вихрову, наконец, уж наскучил этот их разговор об
литературе.
______________
* "У каждого барона своя фантазия!" (франц.).
- Чем нам, господа, перепираться в пустом словопрении, - сказал он, -
не лучше ли выпить чего-нибудь... Чего вы желаете?
- Я всему на свете предпочитаю шипучее, - отвечал Кергель.
- Жженку бы теперь лучше всего, - произнес Живин.
- И то не дурно, - согласился Кергель.
- Жженка так жженка, - сказал Вихров и, пригласив гостей перейти в
кабинет, велел подать все, что нужно было для жженки.
Кергель взялся приготовить ее и, засучив рукава у своего коричневого
фрака, весьма опытной рукой обрезал кожу с лимонов, положил сахар на две
железны