льном
мирке они были почти единственными представителями и отголосками того
маленького ручейка мысли повозвышеннее, чувств поблагороднее и стремлений
попоэтичнее, который в то время так скромно и почти таинственно бежал
посреди грубой и, как справедливо выражался Вихров, солдатским сукном
исполненной русской жизни. Живин, например, с первого года выписывал
"Отечественные Записки"{84}, читал их с начала до конца, знал почти наизусть
все статьи Белинского; а Кергель, воспитывавшийся в корпусе, был более
наклонен к тогдашней "Библиотеке для чтения" и "Северной Пчеле"{84}. На
своих служебных местах они, разумеется, не бог знает что делали; но
положительно можно сказать, что были полезнее разных умников-дельцов уж тем,
что не хапали себе в карман и не душили народ. Их любовь к литературе и
поэзии все-таки развила в них чувство чести и благородства.
Вихров, сам не давая себе отчета, почему, очень обрадовался, что с ними
встретился.
- В деревню совсем приехали - поселились, - говорил ему вежливо
Кергель.
- В деревню-с, - отвечал Вихров.
- Я думал, брат, ехать к тебе, напомнить о себе, - говорил Живин, - да
поди, пожалуй, не узнаешь!
- Как это возможно! - вскричал Вихров.
- Однако приезд нашего дорогого гостя надобно вспрыснуть шампанским! -
говорил Кергель.
Он любил выпить, и выпить только этак весело, для удовольствия.
- Выпьем! - подтвердил и Живин, который тоже любил выпить, но только
выпить солидно.
- Выпьемте, выпьемте! - подтвердил и Вихров.
И все отправились в буфет.
Захаревский несколько кошачьей походкой тоже пошел за ними. Он,
кажется, не хотел покидать героя моего из виду, чтобы кто-нибудь не повлиял
на него.
Кергель непременно потребовал, чтобы бутылка шампанского была от него.
Все чокнулись и выпили. Вежливый Кергель предложил также и
Захаревскому:
- Почтеннейший Ардальон Васильич, не угодно ли вам с нами выпить?
Тот взял стакан, молча со всеми чокнулся и выпил.
- Ну, как же ты, друг милый, поживаешь? - спросил Вихров Живина.
- Что, брат, скучно; почитываю помаленьку - только и развлечение в том;
вот, если позволишь, я буду к тебе часто ездить - человек я холостой.
- Непременно будем видаться! - сказал Вихров. - А вы стихотворения
продолжаете писать? - обратился он к Кергелю.
- Книжка у меня напечатана; буду иметь честь презентовать вам ее, -
отвечал тот.
- Позвольте, господа, и мне предложить бутылочку шампанского, - сказал
Захаревский, тоже, как видно, не хотевший отстать в угощении приезжего
гостя.
Все приняли его предложение и выпили.
У Вихрова уж и в голове стало немного пошумливать.
- Дамам бы нашего гостя надобно представить! - сказал Захаревский.
- Ах, да, непременно! - подхватил Кергель. - Прежде всего вот надо
представить вас их прелестной дочери, - прибавил он Вихрову, указывая на
Захаревского.
- Прошу вас! - сказал Вихров.
Все возвратились снова в зало. Старик Захаревский и Кергель подвели
Вихрова к высокой девице в дорогом платье с брильянтами, видимо, причесанной
парикмахером, и с букетом живых цветов в руке.
Эта была m-lle Юлия.
- Monsieur Вихров! - проговорил ей Захаревский. - Дочь моя! - сказал он
Павлу, показывая на девушку.
Вихров поклонился ей, но о чем говорить с ней решительно не находился.
мирке они были почти единственными представителями и отголосками того
маленького ручейка мысли повозвышеннее, чувств поблагороднее и стремлений
попоэтичнее, который в то время так скромно и почти таинственно бежал
посреди грубой и, как справедливо выражался Вихров, солдатским сукном
исполненной русской жизни. Живин, например, с первого года выписывал
"Отечественные Записки"{84}, читал их с начала до конца, знал почти наизусть
все статьи Белинского; а Кергель, воспитывавшийся в корпусе, был более
наклонен к тогдашней "Библиотеке для чтения" и "Северной Пчеле"{84}. На
своих служебных местах они, разумеется, не бог знает что делали; но
положительно можно сказать, что были полезнее разных умников-дельцов уж тем,
что не хапали себе в карман и не душили народ. Их любовь к литературе и
поэзии все-таки развила в них чувство чести и благородства.
Вихров, сам не давая себе отчета, почему, очень обрадовался, что с ними
встретился.
- В деревню совсем приехали - поселились, - говорил ему вежливо
Кергель.
- В деревню-с, - отвечал Вихров.
- Я думал, брат, ехать к тебе, напомнить о себе, - говорил Живин, - да
поди, пожалуй, не узнаешь!
- Как это возможно! - вскричал Вихров.
- Однако приезд нашего дорогого гостя надобно вспрыснуть шампанским! -
говорил Кергель.
Он любил выпить, и выпить только этак весело, для удовольствия.
- Выпьем! - подтвердил и Живин, который тоже любил выпить, но только
выпить солидно.
- Выпьемте, выпьемте! - подтвердил и Вихров.
И все отправились в буфет.
Захаревский несколько кошачьей походкой тоже пошел за ними. Он,
кажется, не хотел покидать героя моего из виду, чтобы кто-нибудь не повлиял
на него.
Кергель непременно потребовал, чтобы бутылка шампанского была от него.
Все чокнулись и выпили. Вежливый Кергель предложил также и
Захаревскому:
- Почтеннейший Ардальон Васильич, не угодно ли вам с нами выпить?
Тот взял стакан, молча со всеми чокнулся и выпил.
- Ну, как же ты, друг милый, поживаешь? - спросил Вихров Живина.
- Что, брат, скучно; почитываю помаленьку - только и развлечение в том;
вот, если позволишь, я буду к тебе часто ездить - человек я холостой.
- Непременно будем видаться! - сказал Вихров. - А вы стихотворения
продолжаете писать? - обратился он к Кергелю.
- Книжка у меня напечатана; буду иметь честь презентовать вам ее, -
отвечал тот.
- Позвольте, господа, и мне предложить бутылочку шампанского, - сказал
Захаревский, тоже, как видно, не хотевший отстать в угощении приезжего
гостя.
Все приняли его предложение и выпили.
У Вихрова уж и в голове стало немного пошумливать.
- Дамам бы нашего гостя надобно представить! - сказал Захаревский.
- Ах, да, непременно! - подхватил Кергель. - Прежде всего вот надо
представить вас их прелестной дочери, - прибавил он Вихрову, указывая на
Захаревского.
- Прошу вас! - сказал Вихров.
Все возвратились снова в зало. Старик Захаревский и Кергель подвели
Вихрова к высокой девице в дорогом платье с брильянтами, видимо, причесанной
парикмахером, и с букетом живых цветов в руке.
Эта была m-lle Юлия.
- Monsieur Вихров! - проговорил ей Захаревский. - Дочь моя! - сказал он
Павлу, показывая на девушку.
Вихров поклонился ей, но о чем говорить с ней решительно не находился.