а захотелось!" - "Отчего ж, говорит,
ты не пришел и не сказал мне: я бы тебе дал немного, потому - знаю, что
болезнь этакая с человеком бывает!.." - "Не посмел, говорю, ваше
преподобие!" Однакоже он написал владыке собственноручное письмо, товарищи
они были по академии. "Взгляните, говорит, на это не как судья строгий, а
как Христос милостивый!" Владыко и пишет резолюцию: "Дело об мешке
закончить, а дьякона расстричь и исключить из духовного звания!"
- Однако не совсем же помиловали! - заметил Вихров.
- Ну, да уж это бог с ними; спасибо, что на каторгу не ушел! - отвечал
Добров.
X
ДАЛЬНЕЙШИЕ РАССКАЗЫ ДОБРОВА
Через неделю после того Добров, одетый в новый сюртук, чистое белье и
новые сапоги, сидел уже и переписывал Вихрову его сочинение, и только в
некоторых местах он усмехался слегка и поматывал головой.
- Чему вы это, Гаврило Емельяныч? - спрашивал его Вихров.
- Штука у вас тут какая славная написана, - отвечал тот.
В час они садились обедать; а после обеда Вихров обыкновенно разлегался
в кабинете на диване, а Добров усаживался около него в креслах. Заметив, что
Добров, как все остановившиеся пьяницы, очень любит чай, Павел велел ему
подавать после обеда, - и Гаврило Емельяныч этого чаю выпивал вприкуску
чашек по десяти и при этом беспрестанно вел разные россказни.
Присмотревшись хорошенько к Доброву, Вихров увидел, что тот был один из
весьма многочисленного разряда людей в России, про которых можно сказать,
что не пей только человек - золото бы был: честный, заботливый,
трудолюбивый, Добров в то же время был очень умен и наблюдателен, так у него
ничего не могло с глазу свернуться. Вихров стал его слушать, как мудреца
какого-нибудь.
- Вот я сегодня у вас тут переписывал, что предводитель ничего с
дворянами не может сделать, - это ведь и правда, пожалуй, - заговорил Добров
в одну из послеобеденных бесед.
- Правда? - переспросил Вихров.
- Правда! - подтвердил Добров. - Нынче вот они еще маленько посмирнее
стали, а прежде такие озорники были, что боже упаси: на моей уж памяти один
баринок какую у нас с священником штуку сыграл, - чудо!
Вихров навострил уши, заранее предчувствуя, что Добров непременно
расскажет что-нибудь интересное.
- Какую же? - спросил он голосом, замирающим от любопытства.
- Да священник-то, изволите видеть, был маненько любостяжателен; всего
ему по приходу давай: и денег, и печеного хлеба, и нови всякой. Телятами
живыми за всенощную в селеньях бирал. Ей-богу! Едем назад, а теленок у нас в
телеге привязанным лежит; а другой раз и вырвется да бежать от нас, а мы,
причетники, за ним... Только этот самый барин... отчаянный этакой был,
кутила, насмешник, говорит священнику: "Вы, батюшка, говорит, крестьян моих
не забижайте много, а не то я сам с вами шутку сшучу!" - "Да где я их
обижаю, да чем их обижаю!" - оправдывается, знаете, священник, а промеж тем
в приходе действует по-прежнему. Барин наш терпел, терпел, - и только раз,
когда к нему собралась великая компания гостей, ездили все они медведя
поднимать, подняли его, убили, на радости, без сумнения, порядком выпили;
наконец, после всего того, гости разъехались, остался один хозяин дома, и
скучно ему: разговоров иметь не с кем, да и голова с похмелья болит; только
вдру
ты не пришел и не сказал мне: я бы тебе дал немного, потому - знаю, что
болезнь этакая с человеком бывает!.." - "Не посмел, говорю, ваше
преподобие!" Однакоже он написал владыке собственноручное письмо, товарищи
они были по академии. "Взгляните, говорит, на это не как судья строгий, а
как Христос милостивый!" Владыко и пишет резолюцию: "Дело об мешке
закончить, а дьякона расстричь и исключить из духовного звания!"
- Однако не совсем же помиловали! - заметил Вихров.
- Ну, да уж это бог с ними; спасибо, что на каторгу не ушел! - отвечал
Добров.
X
ДАЛЬНЕЙШИЕ РАССКАЗЫ ДОБРОВА
Через неделю после того Добров, одетый в новый сюртук, чистое белье и
новые сапоги, сидел уже и переписывал Вихрову его сочинение, и только в
некоторых местах он усмехался слегка и поматывал головой.
- Чему вы это, Гаврило Емельяныч? - спрашивал его Вихров.
- Штука у вас тут какая славная написана, - отвечал тот.
В час они садились обедать; а после обеда Вихров обыкновенно разлегался
в кабинете на диване, а Добров усаживался около него в креслах. Заметив, что
Добров, как все остановившиеся пьяницы, очень любит чай, Павел велел ему
подавать после обеда, - и Гаврило Емельяныч этого чаю выпивал вприкуску
чашек по десяти и при этом беспрестанно вел разные россказни.
Присмотревшись хорошенько к Доброву, Вихров увидел, что тот был один из
весьма многочисленного разряда людей в России, про которых можно сказать,
что не пей только человек - золото бы был: честный, заботливый,
трудолюбивый, Добров в то же время был очень умен и наблюдателен, так у него
ничего не могло с глазу свернуться. Вихров стал его слушать, как мудреца
какого-нибудь.
- Вот я сегодня у вас тут переписывал, что предводитель ничего с
дворянами не может сделать, - это ведь и правда, пожалуй, - заговорил Добров
в одну из послеобеденных бесед.
- Правда? - переспросил Вихров.
- Правда! - подтвердил Добров. - Нынче вот они еще маленько посмирнее
стали, а прежде такие озорники были, что боже упаси: на моей уж памяти один
баринок какую у нас с священником штуку сыграл, - чудо!
Вихров навострил уши, заранее предчувствуя, что Добров непременно
расскажет что-нибудь интересное.
- Какую же? - спросил он голосом, замирающим от любопытства.
- Да священник-то, изволите видеть, был маненько любостяжателен; всего
ему по приходу давай: и денег, и печеного хлеба, и нови всякой. Телятами
живыми за всенощную в селеньях бирал. Ей-богу! Едем назад, а теленок у нас в
телеге привязанным лежит; а другой раз и вырвется да бежать от нас, а мы,
причетники, за ним... Только этот самый барин... отчаянный этакой был,
кутила, насмешник, говорит священнику: "Вы, батюшка, говорит, крестьян моих
не забижайте много, а не то я сам с вами шутку сшучу!" - "Да где я их
обижаю, да чем их обижаю!" - оправдывается, знаете, священник, а промеж тем
в приходе действует по-прежнему. Барин наш терпел, терпел, - и только раз,
когда к нему собралась великая компания гостей, ездили все они медведя
поднимать, подняли его, убили, на радости, без сумнения, порядком выпили;
наконец, после всего того, гости разъехались, остался один хозяин дома, и
скучно ему: разговоров иметь не с кем, да и голова с похмелья болит; только
вдру