ди скуки великой стал там
делать монахам тавлинки с разными этакими изображениями! Монах, например,
яйцо печет на свечке, а черт у него учится{73}; вырежу все это из бересты и
фольги под это подложу... ну, и все это таким манером шло, пока денежки у
меня были... Нынче вот я отстал, мне ничего водки не пить, а прежде дня без
того не мог прожить, - вышла у меня вся эта пекуния{73}, что
матушка-дьяконица со мной отпустила, беда: хоть топись, не на что выпить!..
Стал просить у монахов взаймы, - не дают, да и нет, пожалуй, ни у кого!..
Раза два, матерь божья, на сеновале места присматривал, чтобы удавиться, а
тут, прах дери, на мельницу меня еще с мешками вздумали послать, и жил тоже
в монастыре мужичонко один, - по решению присутственного места. "Что ты, -
говорит, - жалуешься все, что выпить тебе не на что; свали мешок в кабак,
целовальник сколько за него даст тебе водки!" Я, однако же, на первых-то
порах только обругал его за это. "Что это, я говорю, ты мне предлагаешь,
бестия ты этакая!" - и, на мельницу ехавши, проехал мимо кабака
благополучно, а еду назад - смерть: доподлинно, что уж дьявол мною овладел,
- в глазах помутилось, потемнело, ничего не помню, соскочил с телеги своей,
схватил с задней лошади мешок - и прямо в кабак... "На, брат, друг
сердечный, - говорю целовальнику, - прими!" Он это смекнул сейчас, подхватил
у меня мешок, дал мне черта этого винища стакан-другой-третий лакнуть.
"Приходи, говорит, ужо вечером: настоящий расчет сделаем, а то, говорит,
теперь заметят!" Я тоже вижу, что так складней будет сделать, выбежал,
догнал свою лошадь, приехал в монастырь, стал мешки сдавать, - не
досчитываются одного мешка. "Должно быть, говорю, украл кто-нибудь; я,
ехавши, виноват, заснул!" Говорю это, а самого дрожь бьет, зуб с зубом от
страха не сходятся, и стыдно-то, и горько-то, и страшно. Хотелось было
сейчас же тут покаяться, но язык прилип к гортани, и это бы дело, однако,
так и кануло в воду! Казначей-то уж очень и не разыскивал: посмотрел мне
только в лицо и словно пронзил меня своим взглядом; лучше бы, кажись, убил
меня на месте; сам уж не помню я, как дождался вечера и пошел к целовальнику
за расчетом, и не то что мне самому больно хотелось выпить, да этот
мужичонко все приставал: "Поднеси да поднеси винца, а не то скажу - куда ты
мешок-то девал!". Только целовальник мне вдруг говорит: "Я-ста, говорит, и
не бирал никакого мешка!" Такая меня злость взяла: чувствую, что сам-то я
какое воровство и мошенничество сделал, и вижу, что против меня то же
делают, и начал я этого целовальника утюжить, и как я его не убил - не
знаю... Бил... бил, оба в крови мы стали; он, наконец, караул начал кричать;
прибежал народ, связали нас обоих... Я в азарте кричу: "Вот, говорю, я мешок
монастырский украл, отдал ему, а он отпирается!.." Дело, значит, повели
уголовное: так, выходит, я церковный; ну и наши там следователи уписали было
меня порядочно, да настоятель, по счастью моему, в те поры был в монастыре,
- старец добрый и кроткий, призывает меня к себе. "Для чего это ты, дьякон,
сделал так, мешок, говорит, похитил?.." Я сплакал даже на это: "Неужели,
говорю, ваше преподобие, я украл это!.. Десять мешков я сейчас отдам за это
монастырю; коли, говорю, своих не найду, так прихожане за меня сложатся; а
сделал это потому, что не вытерпел, вин
делать монахам тавлинки с разными этакими изображениями! Монах, например,
яйцо печет на свечке, а черт у него учится{73}; вырежу все это из бересты и
фольги под это подложу... ну, и все это таким манером шло, пока денежки у
меня были... Нынче вот я отстал, мне ничего водки не пить, а прежде дня без
того не мог прожить, - вышла у меня вся эта пекуния{73}, что
матушка-дьяконица со мной отпустила, беда: хоть топись, не на что выпить!..
Стал просить у монахов взаймы, - не дают, да и нет, пожалуй, ни у кого!..
Раза два, матерь божья, на сеновале места присматривал, чтобы удавиться, а
тут, прах дери, на мельницу меня еще с мешками вздумали послать, и жил тоже
в монастыре мужичонко один, - по решению присутственного места. "Что ты, -
говорит, - жалуешься все, что выпить тебе не на что; свали мешок в кабак,
целовальник сколько за него даст тебе водки!" Я, однако же, на первых-то
порах только обругал его за это. "Что это, я говорю, ты мне предлагаешь,
бестия ты этакая!" - и, на мельницу ехавши, проехал мимо кабака
благополучно, а еду назад - смерть: доподлинно, что уж дьявол мною овладел,
- в глазах помутилось, потемнело, ничего не помню, соскочил с телеги своей,
схватил с задней лошади мешок - и прямо в кабак... "На, брат, друг
сердечный, - говорю целовальнику, - прими!" Он это смекнул сейчас, подхватил
у меня мешок, дал мне черта этого винища стакан-другой-третий лакнуть.
"Приходи, говорит, ужо вечером: настоящий расчет сделаем, а то, говорит,
теперь заметят!" Я тоже вижу, что так складней будет сделать, выбежал,
догнал свою лошадь, приехал в монастырь, стал мешки сдавать, - не
досчитываются одного мешка. "Должно быть, говорю, украл кто-нибудь; я,
ехавши, виноват, заснул!" Говорю это, а самого дрожь бьет, зуб с зубом от
страха не сходятся, и стыдно-то, и горько-то, и страшно. Хотелось было
сейчас же тут покаяться, но язык прилип к гортани, и это бы дело, однако,
так и кануло в воду! Казначей-то уж очень и не разыскивал: посмотрел мне
только в лицо и словно пронзил меня своим взглядом; лучше бы, кажись, убил
меня на месте; сам уж не помню я, как дождался вечера и пошел к целовальнику
за расчетом, и не то что мне самому больно хотелось выпить, да этот
мужичонко все приставал: "Поднеси да поднеси винца, а не то скажу - куда ты
мешок-то девал!". Только целовальник мне вдруг говорит: "Я-ста, говорит, и
не бирал никакого мешка!" Такая меня злость взяла: чувствую, что сам-то я
какое воровство и мошенничество сделал, и вижу, что против меня то же
делают, и начал я этого целовальника утюжить, и как я его не убил - не
знаю... Бил... бил, оба в крови мы стали; он, наконец, караул начал кричать;
прибежал народ, связали нас обоих... Я в азарте кричу: "Вот, говорю, я мешок
монастырский украл, отдал ему, а он отпирается!.." Дело, значит, повели
уголовное: так, выходит, я церковный; ну и наши там следователи уписали было
меня порядочно, да настоятель, по счастью моему, в те поры был в монастыре,
- старец добрый и кроткий, призывает меня к себе. "Для чего это ты, дьякон,
сделал так, мешок, говорит, похитил?.." Я сплакал даже на это: "Неужели,
говорю, ваше преподобие, я украл это!.. Десять мешков я сейчас отдам за это
монастырю; коли, говорю, своих не найду, так прихожане за меня сложатся; а
сделал это потому, что не вытерпел, вин