на это Фатеева.
Чтобы объяснить эти слова Клеопатры Петровны, я должен сказать, что она
имела довольно странный взгляд на писателей; ей как-то казалось, что они
непременно должны были быть или люди знатные, в больших чинах, близко
стоящие к государю, или, по крайней мере, очень ученые, а тут Вихров, очень
милый и дорогой для нее человек, но все-таки весьма обыкновенный, хочет
сделаться писателем и пишет; это ей решительно казалось заблуждением с его
стороны, которое только может сделать его смешным, а она не хотела видеть
его нигде и ни в чем смешным, а потому, по поводу этому, предполагала даже
поговорить с ним серьезно.
Вихров, принеся свою рукопись, сел и начал читать. Прочитав первую
главу, он обратился к Клеопатре Петровне и спросил ее:
- Похожи или нет?
Фатеева сидела уже явно с недовольным и печальным лицом.
- Комнаты похожи, но женщина тут описана другая, - проговорила она.
- Какая же? - спросил с улыбкою Вихров.
- Я не знаю - какая! - отвечала ему, вовсе не шутя, Клеопатра Петровна.
- Ну, вы - все свое! - проговорил Вихров и начал снова чтение. Он
полагал, что раздирающие душу и в то же время, как ему казалось, исполненные
житейской правды сцены непременно поразят его слушательниц, но те решительно
мало были ими тронуты... Клеопатру Петровну просто мучила ревность: она
всюду и везде видела Анну Ивановну, а прочего ничего почти и не слыхала; что
касается до m-lle Прыхиной, то ее равнодушие должен я объяснить тоже
взглядом ее на литературу: достойная девица эта, как мы знаем, была с
чрезвычайно пылким и возвышенным воображением; она полагала, что перу
писателя всего приличнее описывать какого-нибудь рыцаря, или, по крайней
мере, хоть и штатского молодого человека, но едущего на коне, и с ним
встречается его возлюбленная в платье амазонки и тоже на коне. Если комнаты
описывать, то, по ее мнению, лучше всего было - богатые, убранные штофом и
золотом; если же природу, то какую-нибудь непременно восточную, - чтобы и
фонтаны шумели, и пальмы росли, и виноград спускался кистями; если охоту
представлять, так интереснее всего - за тиграми или слонами, - но в
произведении Вихрова ничего этого не было, а потому оно не столько не
понравилось ей, сколько не заинтересовало ее.
Герой мой между тем думал пробрать своих слушательниц сюжетом своей
повести, главною мыслью, выраженною в ней, и для этого торопился дочитать
все до конца - но и тут ничего не вышло: он только страшно утомил и их и
себя.
- Ах, милый мой, как ты устал! - говорила ласково m-me Фатеева, утирая
ему своим платком лоб, вместо того, чтобы похвалить его повесть.
Вихров понять никак не мог: роман ли его был очень плох, или уж
слушательницы его были весьма плохие в том судьи.
- Как вам понравилось? - спросил он Прыхину.
- Знаете что, - начала она, - я очень откровенна и всем люблю говорить
правду: зачем описывать то, что мы знаем, видим и встречаем каждый день; это
уж и без того наскучило.
- Только то и можно описывать, что мы видим и знаем, - возразил ей
Вихров, - а если мы станем описывать то, чего мы не знаем, так непременно
напишем чепуху. Теньеровские картины{64}, на которых нарисованы красноносые
голландские мужики, гораздо выше ценятся, чем холодная и бездушная
французская живопись, изображающая богов Олимпа.
-
Чтобы объяснить эти слова Клеопатры Петровны, я должен сказать, что она
имела довольно странный взгляд на писателей; ей как-то казалось, что они
непременно должны были быть или люди знатные, в больших чинах, близко
стоящие к государю, или, по крайней мере, очень ученые, а тут Вихров, очень
милый и дорогой для нее человек, но все-таки весьма обыкновенный, хочет
сделаться писателем и пишет; это ей решительно казалось заблуждением с его
стороны, которое только может сделать его смешным, а она не хотела видеть
его нигде и ни в чем смешным, а потому, по поводу этому, предполагала даже
поговорить с ним серьезно.
Вихров, принеся свою рукопись, сел и начал читать. Прочитав первую
главу, он обратился к Клеопатре Петровне и спросил ее:
- Похожи или нет?
Фатеева сидела уже явно с недовольным и печальным лицом.
- Комнаты похожи, но женщина тут описана другая, - проговорила она.
- Какая же? - спросил с улыбкою Вихров.
- Я не знаю - какая! - отвечала ему, вовсе не шутя, Клеопатра Петровна.
- Ну, вы - все свое! - проговорил Вихров и начал снова чтение. Он
полагал, что раздирающие душу и в то же время, как ему казалось, исполненные
житейской правды сцены непременно поразят его слушательниц, но те решительно
мало были ими тронуты... Клеопатру Петровну просто мучила ревность: она
всюду и везде видела Анну Ивановну, а прочего ничего почти и не слыхала; что
касается до m-lle Прыхиной, то ее равнодушие должен я объяснить тоже
взглядом ее на литературу: достойная девица эта, как мы знаем, была с
чрезвычайно пылким и возвышенным воображением; она полагала, что перу
писателя всего приличнее описывать какого-нибудь рыцаря, или, по крайней
мере, хоть и штатского молодого человека, но едущего на коне, и с ним
встречается его возлюбленная в платье амазонки и тоже на коне. Если комнаты
описывать, то, по ее мнению, лучше всего было - богатые, убранные штофом и
золотом; если же природу, то какую-нибудь непременно восточную, - чтобы и
фонтаны шумели, и пальмы росли, и виноград спускался кистями; если охоту
представлять, так интереснее всего - за тиграми или слонами, - но в
произведении Вихрова ничего этого не было, а потому оно не столько не
понравилось ей, сколько не заинтересовало ее.
Герой мой между тем думал пробрать своих слушательниц сюжетом своей
повести, главною мыслью, выраженною в ней, и для этого торопился дочитать
все до конца - но и тут ничего не вышло: он только страшно утомил и их и
себя.
- Ах, милый мой, как ты устал! - говорила ласково m-me Фатеева, утирая
ему своим платком лоб, вместо того, чтобы похвалить его повесть.
Вихров понять никак не мог: роман ли его был очень плох, или уж
слушательницы его были весьма плохие в том судьи.
- Как вам понравилось? - спросил он Прыхину.
- Знаете что, - начала она, - я очень откровенна и всем люблю говорить
правду: зачем описывать то, что мы знаем, видим и встречаем каждый день; это
уж и без того наскучило.
- Только то и можно описывать, что мы видим и знаем, - возразил ей
Вихров, - а если мы станем описывать то, чего мы не знаем, так непременно
напишем чепуху. Теньеровские картины{64}, на которых нарисованы красноносые
голландские мужики, гораздо выше ценятся, чем холодная и бездушная
французская живопись, изображающая богов Олимпа.
-