ил он Анне Гавриловне,
показывая на Павла. - Принеси-ка подарок, который мы приготовили ему.
- Хорош уж подарок, нечего сказать! - возразила Анна Гавриловна,
усмехаясь, сама впрочем, пошла и вскоре возвратилась с халатом на рост Павла
и с такими же сафьянными сапогами.
- Облекись-ка в сие благородное одеяние, юноша! - сказал Еспер Иваныч
Паше.
Тот в минуту же сбросил с себя свой чепанчик, брюки, сапожонки, надел
халат и сафьянные сапоги.
- Ну, теперь, сударыня, - продолжал Еспер Иваныч, снова обращаясь к
Анне Гавриловне, - собери ты с этого дивана книги и картины и постели на нем
Февей-царевичу постельку. Он полежит, и я полежу.
- Чтой-то, полноте, и маленького-то заставляете лежать! - воскликнула
Анна Гавриловна.
- Нет, Анна Гавриловна, я хочу полежать, - ей-богу, - торопливо
подхватил Павел.
Он полагал, что все, что дядя желает, чтоб он делал, все это было
прекрасно, и он должен был делать.
- Ах вы, уморники, - право! - сказала Анна Гавриловна, и начала
приготовлять Паше постель.
- Читывал ли ты, мой милый друг, романы? - спросил его Еспер Иваныч.
- Читывал, дядя.
- Какие же?
- "Молодой Дикий"{32}, "Повести Мармонтеля"{32}.
- Ну, все это не то!.. Я тебе Вальтера Скотта дам. Прочитаешь - только
пальчики оближешь!..
И Имплев в самом деле дал Павлу перевод "Ивангое"{32}, сам тоже взял
книгу, и оба они улеглись.
Анна Гавриловна покатилась со смеху.
- Вот уж по пословице: старый и малый одно творят, - сказала она и,
покачав головой, ушла.
Паша сейчас начал читать. Еспер Иваныч, по временам, из-под очков,
взглядывал на него. Наконец уже смерклось. Имплев обратился к Паше.
- Встань и подними у этой банки крышку.
Павел встал и подошел к столу, поднял у банки закрышку и тотчас же
отскочил. Из маленького отверстия банки вспыхнуло пламя.
- Откуда это огонь появился? - спросил он с блистающим от любопытства
взором.
- Ну, этого пока тебе еще нельзя растолковать, - отвечал Еспер Иваныч с
улыбкой, - а ты вот зажги свечи и закрой опять крышку.
Паша все это исполнил, и они опять оба принялись за чтение.
Анна Гавриловна еще несколько раз входила к ним, едва упросила Пашу
сойти вниз покушать чего-нибудь. Еспер Иваныч никогда не ужинал, и вообще он
прихотливо, но очень мало, ел. Паша, возвратясь наверх, опять принялся за
прежнее дело, и таким образом они читали часов до двух ночи. Наконец Еспер
Иваныч погасил у себя свечку и велел сделать то же и Павлу, хотя тому еще и
хотелось почитать.
V
ЖИТЬЕ-БЫТЬЕ В НОВОСЕЛКАХ
На другой день началась та же история, что и вчера была. Еспер Иваныч,
не вставая даже с постели, часов до двенадцати читал; а потом принялся
бриться, мыться и одеваться. Все это он обыкновенно совершал весьма
медленно, до самого почти обеда. Полковник, как любитель хозяйства, еще с
раннего утра, взяв с собою приказчика, отправился с ним в поля. Паша все
время читал в соседней с дядиным кабинетом комнате. Часа в два все сошлись в
зале к обеденному столу. Еспер Иваныч был одет в широчайших и легчайших
летних брюках, в чистейшем жилете и белье, в широком полусуконном сюртуке, в
парике, вместо колпака, и надушенный. Он к каждому обеду всегда так
выфранчивался.
Сели за стол.
- Обходил, с
показывая на Павла. - Принеси-ка подарок, который мы приготовили ему.
- Хорош уж подарок, нечего сказать! - возразила Анна Гавриловна,
усмехаясь, сама впрочем, пошла и вскоре возвратилась с халатом на рост Павла
и с такими же сафьянными сапогами.
- Облекись-ка в сие благородное одеяние, юноша! - сказал Еспер Иваныч
Паше.
Тот в минуту же сбросил с себя свой чепанчик, брюки, сапожонки, надел
халат и сафьянные сапоги.
- Ну, теперь, сударыня, - продолжал Еспер Иваныч, снова обращаясь к
Анне Гавриловне, - собери ты с этого дивана книги и картины и постели на нем
Февей-царевичу постельку. Он полежит, и я полежу.
- Чтой-то, полноте, и маленького-то заставляете лежать! - воскликнула
Анна Гавриловна.
- Нет, Анна Гавриловна, я хочу полежать, - ей-богу, - торопливо
подхватил Павел.
Он полагал, что все, что дядя желает, чтоб он делал, все это было
прекрасно, и он должен был делать.
- Ах вы, уморники, - право! - сказала Анна Гавриловна, и начала
приготовлять Паше постель.
- Читывал ли ты, мой милый друг, романы? - спросил его Еспер Иваныч.
- Читывал, дядя.
- Какие же?
- "Молодой Дикий"{32}, "Повести Мармонтеля"{32}.
- Ну, все это не то!.. Я тебе Вальтера Скотта дам. Прочитаешь - только
пальчики оближешь!..
И Имплев в самом деле дал Павлу перевод "Ивангое"{32}, сам тоже взял
книгу, и оба они улеглись.
Анна Гавриловна покатилась со смеху.
- Вот уж по пословице: старый и малый одно творят, - сказала она и,
покачав головой, ушла.
Паша сейчас начал читать. Еспер Иваныч, по временам, из-под очков,
взглядывал на него. Наконец уже смерклось. Имплев обратился к Паше.
- Встань и подними у этой банки крышку.
Павел встал и подошел к столу, поднял у банки закрышку и тотчас же
отскочил. Из маленького отверстия банки вспыхнуло пламя.
- Откуда это огонь появился? - спросил он с блистающим от любопытства
взором.
- Ну, этого пока тебе еще нельзя растолковать, - отвечал Еспер Иваныч с
улыбкой, - а ты вот зажги свечи и закрой опять крышку.
Паша все это исполнил, и они опять оба принялись за чтение.
Анна Гавриловна еще несколько раз входила к ним, едва упросила Пашу
сойти вниз покушать чего-нибудь. Еспер Иваныч никогда не ужинал, и вообще он
прихотливо, но очень мало, ел. Паша, возвратясь наверх, опять принялся за
прежнее дело, и таким образом они читали часов до двух ночи. Наконец Еспер
Иваныч погасил у себя свечку и велел сделать то же и Павлу, хотя тому еще и
хотелось почитать.
V
ЖИТЬЕ-БЫТЬЕ В НОВОСЕЛКАХ
На другой день началась та же история, что и вчера была. Еспер Иваныч,
не вставая даже с постели, часов до двенадцати читал; а потом принялся
бриться, мыться и одеваться. Все это он обыкновенно совершал весьма
медленно, до самого почти обеда. Полковник, как любитель хозяйства, еще с
раннего утра, взяв с собою приказчика, отправился с ним в поля. Паша все
время читал в соседней с дядиным кабинетом комнате. Часа в два все сошлись в
зале к обеденному столу. Еспер Иваныч был одет в широчайших и легчайших
летних брюках, в чистейшем жилете и белье, в широком полусуконном сюртуке, в
парике, вместо колпака, и надушенный. Он к каждому обеду всегда так
выфранчивался.
Сели за стол.
- Обходил, с