ить и всю остальную усадьбу, имел уже от
архитектора и рисунки для того, но и только пока!
Когда Вихровы въехали в Новоселки и вошли в переднюю дома, их встретила
Анна Гавриловна, ключница Еспера Иваныча, женщина сорока пяти лет, но еще
довольно красивая и необыкновенно чистоплотная из себя.
- Мы с Еспером Иванычем из-под горы еще вас узнали, - начала она
совершенно свободным тоном: - едут все шагом, думаем: верно это Михайло
Поликарпыч лошадей своих жалеет!
- Жалею! - отвечал, немного краснея, полковник: он в самом деле до
гадости был бережлив на лошадей.
- Миленький, как вырос, - обратилась Анна Гавриловна к Павлу и
поцеловала его в голову: - вверх пожалуйте; туда барин приказал просить! -
прибавила она.
- Идем! - отвечал полковник.
Чем выше все они стали подниматься по лестнице, тем Паша сильнее начал
чувствовать запах французского табаку, который обыкновенно нюхал его дядя. В
высокой и пространной комнате, перед письменным столом, на покойных
вольтеровских креслах сидел Еспер Иваныч. Он был в колпаке, с поднятыми на
лоб очками, в легоньком холстинковом халате и в мягких сафьянных сапогах.
Лицо его дышало умом и добродушием и напоминало собою несколько лицо
Вальтер-Скотта.
- Здравствуйте, странники, не имущие крова! - воскликнул он входящим. -
Здравствуй, Февей-царевич{27}! - прибавил он почти нежным голосом Павлу,
целуя его в лицо.
Павел целовал у дяди лицо, руки; от запаха французского табаку он
счихнул.
Вихровы сели.
Кабинет Еспера Иваныча представлял довольно оригинальный вид: большой
стол, перед которым он сам сидел, был всплошь завален бумагами, карандашами,
циркулями, линейками, треугольниками. На нем же помещались: зрительная
труба, микроскоп и калейдоскоп. У задней стены стояла мягкая, с красивым
одеялом, кровать Еспера Иваныча: в продолжение дня он только и делал, что, с
книгою в руках, то сидел перед столом, то ложился на кровать. По третьей
стене шел длинный диван, заваленный книгами, и кроме того, на нем стояли без
рамок две отличные копии: одна с Сикстовой Мадонны{27}, а другая с Данаи
Корреджио{28}. Картины эти, точно так же, как и фасад дома, имели свое
особое происхождение: их нарисовал для Еспера Иваныча один художник,
кротчайшее существо, который, тем не менее, совершил государственное
преступление, состоявшее в том, что к известной эпиграмме. "Всевышнего рука
три чуда совершила!" - пририсовал руку с военным обшлагом{28}. За это он
сослан был под присмотр полиции в маленький уездный городишко, что в
переводе значило: обречен был на голодную смерть! Еспер Иваныч, узнав о
существовании этого несчастливца, стал заказывать ему работу, восхищался
всегда его колоритом и потихоньку посылал к его кухарке хлеба и мяса. Эта
помощь, эти слова ободрения только и поддерживали жизнь бедняка. На третьей
стене предполагалась красного дерева дверь в библиотеку, для которой
маэстро-архитектор изготовил было великолепнейший рисунок; но самой двери не
появлялось и вместо ее висел запыленный полуприподнятый ковер, из-за
которого виднелось, что в соседней комнате стояли растворенные шкапы; тут и
там размещены были неприбитые картины и эстампы, и лежали на полу и на
столах книги. Все это Еспер Иваныч каждый день собирался привести в порядок
и каждый день все больше и больше разбрасыв
архитектора и рисунки для того, но и только пока!
Когда Вихровы въехали в Новоселки и вошли в переднюю дома, их встретила
Анна Гавриловна, ключница Еспера Иваныча, женщина сорока пяти лет, но еще
довольно красивая и необыкновенно чистоплотная из себя.
- Мы с Еспером Иванычем из-под горы еще вас узнали, - начала она
совершенно свободным тоном: - едут все шагом, думаем: верно это Михайло
Поликарпыч лошадей своих жалеет!
- Жалею! - отвечал, немного краснея, полковник: он в самом деле до
гадости был бережлив на лошадей.
- Миленький, как вырос, - обратилась Анна Гавриловна к Павлу и
поцеловала его в голову: - вверх пожалуйте; туда барин приказал просить! -
прибавила она.
- Идем! - отвечал полковник.
Чем выше все они стали подниматься по лестнице, тем Паша сильнее начал
чувствовать запах французского табаку, который обыкновенно нюхал его дядя. В
высокой и пространной комнате, перед письменным столом, на покойных
вольтеровских креслах сидел Еспер Иваныч. Он был в колпаке, с поднятыми на
лоб очками, в легоньком холстинковом халате и в мягких сафьянных сапогах.
Лицо его дышало умом и добродушием и напоминало собою несколько лицо
Вальтер-Скотта.
- Здравствуйте, странники, не имущие крова! - воскликнул он входящим. -
Здравствуй, Февей-царевич{27}! - прибавил он почти нежным голосом Павлу,
целуя его в лицо.
Павел целовал у дяди лицо, руки; от запаха французского табаку он
счихнул.
Вихровы сели.
Кабинет Еспера Иваныча представлял довольно оригинальный вид: большой
стол, перед которым он сам сидел, был всплошь завален бумагами, карандашами,
циркулями, линейками, треугольниками. На нем же помещались: зрительная
труба, микроскоп и калейдоскоп. У задней стены стояла мягкая, с красивым
одеялом, кровать Еспера Иваныча: в продолжение дня он только и делал, что, с
книгою в руках, то сидел перед столом, то ложился на кровать. По третьей
стене шел длинный диван, заваленный книгами, и кроме того, на нем стояли без
рамок две отличные копии: одна с Сикстовой Мадонны{27}, а другая с Данаи
Корреджио{28}. Картины эти, точно так же, как и фасад дома, имели свое
особое происхождение: их нарисовал для Еспера Иваныча один художник,
кротчайшее существо, который, тем не менее, совершил государственное
преступление, состоявшее в том, что к известной эпиграмме. "Всевышнего рука
три чуда совершила!" - пририсовал руку с военным обшлагом{28}. За это он
сослан был под присмотр полиции в маленький уездный городишко, что в
переводе значило: обречен был на голодную смерть! Еспер Иваныч, узнав о
существовании этого несчастливца, стал заказывать ему работу, восхищался
всегда его колоритом и потихоньку посылал к его кухарке хлеба и мяса. Эта
помощь, эти слова ободрения только и поддерживали жизнь бедняка. На третьей
стене предполагалась красного дерева дверь в библиотеку, для которой
маэстро-архитектор изготовил было великолепнейший рисунок; но самой двери не
появлялось и вместо ее висел запыленный полуприподнятый ковер, из-за
которого виднелось, что в соседней комнате стояли растворенные шкапы; тут и
там размещены были неприбитые картины и эстампы, и лежали на полу и на
столах книги. Все это Еспер Иваныч каждый день собирался привести в порядок
и каждый день все больше и больше разбрасыв