ько показать,
что она юристка и может писать деловые бумаги. Ардальон Васильевич в этом
случае был больше всех ее жертвой: она читала ему все сочиняемые ею бумаги,
которые в смысле деловом представляли совершенную чушь; требовала совета у
него на них, ожидала от него похвалы им и наконец давала ему тысячу
вздорнейших поручений.
- Подайте это прошение, ну, и там подмажьте, где нужно будет! -
заключила она, вероятно воображая, что говорит самую обыкновенную вещь.
Но у Ардальона Васильевича пот даже выступил на лбу. Он, наконец, начал
во всем этом видеть некоторое надругательство над собою. "Еще и деньги плати
за нее!" - подумал он и, отойдя от гостьи, молча сел на отдаленное кресло.
Маремьяна Архиповна тоже молчала; она видела, что муж ее чем-то недоволен,
но чем именно - понять хорошенько не могла.
Александра Григорьевна между тем как бы что-то такое соображала.
- На свете так мало людей, - начала она, прищуривая глаза, - которые бы
что-нибудь для кого сделали, что право, если самой кому хоть чем-нибудь
приведется услужить, так так этому радуешься, что и сказать того нельзя...
- Вам уж это свыше от природы дано! - проговорил как бы нехотя Ардальон
Васильевич.
- А по-моему так это от бога, по его внушениям! - подхватила, с гораздо
большим одушевлением, Маремьяна Архиповна.
- Вот это так, вернее, - согласилась с нею Александра Григорьевна. -
"Ничто бо от вас есть, а все от меня!" - сочинила она сама текст.
Разговаривать далее, видимо, было не об чем ни гостье, ни хозяевам.
Маремьяна Архиповна, впрочем, отнеслась было снова к Александре Григорьевне
с предложением, что не прикажет ли она чего-нибудь закусить?
- Ах, нет, подите! Бог с вами! - почти с, ужасом воскликнула та. - Я
сыта по горло, да нам пора и ехать. Вставай, Сережа! - обратилась она к
сыну.
Тот встал. Александра Григорьевна любезно расцеловалась с хозяйкой;
дала поцеловать свою руку Ардальону Васильичу и старшему его сыну и - пошла.
Захаревские, с почтительно наклоненными головами, проводили ее до экипажа, и
когда возвратились в комнаты, то весь их наружный вид совершенно изменился:
у Маремьяны Архиповны пропала вся ее суетливость и она тяжело опустилась на
тот диван, на котором сидела Александра Григорьевна, а Ардальон Васильевич
просто сделался гневен до ярости.
- Какова бестия, - а? Какова каналья? - обратился он прямо к жене. -
Обещала, что напишет и к графу, и к принцу самому, а дала две цидулишки к
какому-то учителю и какому-то еще секретаришке!
- Да ты бы у ней и просил писем к графу и к принцу, как обещала!
- Для чего, на кой черт? Неужели ты думаешь, что если бы она смела
написать, так не написала бы? К самому царю бы накатала, чтобы только
говорили, что вот к кому она пишет; а то видно с ее письмом не только что до
графа, и до дворника его не дойдешь!.. Ведь как надула-то, главное: из-за
этого дела я пять тысяч казенной недоимки с нее не взыскивал, два строгих
выговора получил за то; дадут еще третий, и под суд!
- Теперь, по крайности, надо взыскать!
- Да, поди, взыщи; нет уж, матушка, приучил теперь; поди-ка: понажми
только посильнее, прямо поскачет к губернатору с жалобой, что у нас такой и
сякой исправник: как же ведь - генерал-адъютантша, везде доступ и голос
имеет!
- Сделаешь как-нибудь и без ее писем, - проговорила как бы в утешение
мужа Маремь
что она юристка и может писать деловые бумаги. Ардальон Васильевич в этом
случае был больше всех ее жертвой: она читала ему все сочиняемые ею бумаги,
которые в смысле деловом представляли совершенную чушь; требовала совета у
него на них, ожидала от него похвалы им и наконец давала ему тысячу
вздорнейших поручений.
- Подайте это прошение, ну, и там подмажьте, где нужно будет! -
заключила она, вероятно воображая, что говорит самую обыкновенную вещь.
Но у Ардальона Васильевича пот даже выступил на лбу. Он, наконец, начал
во всем этом видеть некоторое надругательство над собою. "Еще и деньги плати
за нее!" - подумал он и, отойдя от гостьи, молча сел на отдаленное кресло.
Маремьяна Архиповна тоже молчала; она видела, что муж ее чем-то недоволен,
но чем именно - понять хорошенько не могла.
Александра Григорьевна между тем как бы что-то такое соображала.
- На свете так мало людей, - начала она, прищуривая глаза, - которые бы
что-нибудь для кого сделали, что право, если самой кому хоть чем-нибудь
приведется услужить, так так этому радуешься, что и сказать того нельзя...
- Вам уж это свыше от природы дано! - проговорил как бы нехотя Ардальон
Васильевич.
- А по-моему так это от бога, по его внушениям! - подхватила, с гораздо
большим одушевлением, Маремьяна Архиповна.
- Вот это так, вернее, - согласилась с нею Александра Григорьевна. -
"Ничто бо от вас есть, а все от меня!" - сочинила она сама текст.
Разговаривать далее, видимо, было не об чем ни гостье, ни хозяевам.
Маремьяна Архиповна, впрочем, отнеслась было снова к Александре Григорьевне
с предложением, что не прикажет ли она чего-нибудь закусить?
- Ах, нет, подите! Бог с вами! - почти с, ужасом воскликнула та. - Я
сыта по горло, да нам пора и ехать. Вставай, Сережа! - обратилась она к
сыну.
Тот встал. Александра Григорьевна любезно расцеловалась с хозяйкой;
дала поцеловать свою руку Ардальону Васильичу и старшему его сыну и - пошла.
Захаревские, с почтительно наклоненными головами, проводили ее до экипажа, и
когда возвратились в комнаты, то весь их наружный вид совершенно изменился:
у Маремьяны Архиповны пропала вся ее суетливость и она тяжело опустилась на
тот диван, на котором сидела Александра Григорьевна, а Ардальон Васильевич
просто сделался гневен до ярости.
- Какова бестия, - а? Какова каналья? - обратился он прямо к жене. -
Обещала, что напишет и к графу, и к принцу самому, а дала две цидулишки к
какому-то учителю и какому-то еще секретаришке!
- Да ты бы у ней и просил писем к графу и к принцу, как обещала!
- Для чего, на кой черт? Неужели ты думаешь, что если бы она смела
написать, так не написала бы? К самому царю бы накатала, чтобы только
говорили, что вот к кому она пишет; а то видно с ее письмом не только что до
графа, и до дворника его не дойдешь!.. Ведь как надула-то, главное: из-за
этого дела я пять тысяч казенной недоимки с нее не взыскивал, два строгих
выговора получил за то; дадут еще третий, и под суд!
- Теперь, по крайности, надо взыскать!
- Да, поди, взыщи; нет уж, матушка, приучил теперь; поди-ка: понажми
только посильнее, прямо поскачет к губернатору с жалобой, что у нас такой и
сякой исправник: как же ведь - генерал-адъютантша, везде доступ и голос
имеет!
- Сделаешь как-нибудь и без ее писем, - проговорила как бы в утешение
мужа Маремь