яна Архиповна.
- Сделаю, известно!.. Серебряные и золотые ключи лучше всяких писем
отворяют двери, - сказал он.
- У кого ты остановишься?.. У Тимофеева, чай?.. Все даром проживешь...
- У него попробую, - отвечал исправник, почесывая в голове: - когда
здесь был, беспременно просил, чтобы у него остановиться; а там, не знаю, -
может, и не примет!
- Коли не примет, так вели у него здешнюю моленную{25} опечатать!..
- Велю; не стану с ним церемониться.
Тимофеев был местный раскольник и имел у себя при ломе моленную в
деревне, а сам постоянно жил в Петербурге.
Весь этот разговор родителей старший сын Захаревских, возвратившийся
вместе с ними, после проводов Абреевой, в гостиную, выслушал с величайшим
вниманием. Он всякий раз, когда беседа между отцом и матерью заходила о
службе и о делах, не проронял ни одного слова. Может быть Ардальон
Васильевич потому и предназначал его по юридической части. Другой же сын их
был в это время занят совсем другим и несколько даже странным делом: он
болтал палкой в помойной яме; с месяц тому назад он в этой же помойне,
случайно роясь, нашел и выудил серебряную ложку, и с тех пор это сделалось
его любимым занятием.
По всем этим признакам, которые я успел сообщить читателю об детях
Захаревского, он, я полагаю, может уже некоторым образом заключить, что
птенцы сии явились на божий мир не раззорити, а преумножити дом отца своего.
IV
СТАРЫЙ ХОЛОСТЯК
Вихров, везя сына в гимназию, решился сначала заехать в усадьбу
Новоселки к Есперу Иванычу Имплеву, старому холостяку и двоюродному брату
покойной жены его. Паша любил этого дядю, потому что он казался ему очень
умным. К Новоселкам они стали подъезжать часов в семь вечера. На открытой
местности, окаймленной несколькими изгибами широкой реки, посреди низеньких,
стареньких и крытых соломою изб и скотных дворов, стоял новый, как
игрушечка, дом Имплева. Паша припомнил, что дом этот походил на тот домик,
который он видел у дяди на рисунке, когда гостил у него в старом еще доме.
Рисунок этот привез к Есперу Иванычу какой-то высокий господин с
всклоченными волосами и в синем фраке с светлыми пуговицами. Господин этот
что-то такое запальчиво говорил, потом зачем-то топал ногой, проходил
небольшое пространство, снова топал и снова делал несколько шагов. Гораздо
уже в позднейшее время Павел узнал, что это топанье означало площадку
лестницы, которая должна была проходить в новом доме Еспера Иваныча, и что
сам господин был даровитейший архитектор, академического еще воспитания,
пьянчуга, нищий, не любимый ни начальством, ни публикой. После него в
губернском городе до сих пор остались две - три постройки, в которых вы
сейчас же замечали что-то особенное, и вам делалось хорошо, как обыкновенно
это бывает, когда вы остановитесь, например, перед постройками
Растрелли{26}. Во всей губернии один только Еспер Иваныч ценил и уважал этот
высокий, но спившийся талант. Он заказал ему план и фасад своего
деревенского дома, и все предначертания маэстро выполнил, по крайней мере
снаружи, с буквальной точностью. Дом вышел, начиная с фасада и орнаментов
его до соразмерности частей, с печатью великого вкуса. Еспер Иваныч
предполагал в том же тоне выстро
- Сделаю, известно!.. Серебряные и золотые ключи лучше всяких писем
отворяют двери, - сказал он.
- У кого ты остановишься?.. У Тимофеева, чай?.. Все даром проживешь...
- У него попробую, - отвечал исправник, почесывая в голове: - когда
здесь был, беспременно просил, чтобы у него остановиться; а там, не знаю, -
может, и не примет!
- Коли не примет, так вели у него здешнюю моленную{25} опечатать!..
- Велю; не стану с ним церемониться.
Тимофеев был местный раскольник и имел у себя при ломе моленную в
деревне, а сам постоянно жил в Петербурге.
Весь этот разговор родителей старший сын Захаревских, возвратившийся
вместе с ними, после проводов Абреевой, в гостиную, выслушал с величайшим
вниманием. Он всякий раз, когда беседа между отцом и матерью заходила о
службе и о делах, не проронял ни одного слова. Может быть Ардальон
Васильевич потому и предназначал его по юридической части. Другой же сын их
был в это время занят совсем другим и несколько даже странным делом: он
болтал палкой в помойной яме; с месяц тому назад он в этой же помойне,
случайно роясь, нашел и выудил серебряную ложку, и с тех пор это сделалось
его любимым занятием.
По всем этим признакам, которые я успел сообщить читателю об детях
Захаревского, он, я полагаю, может уже некоторым образом заключить, что
птенцы сии явились на божий мир не раззорити, а преумножити дом отца своего.
IV
СТАРЫЙ ХОЛОСТЯК
Вихров, везя сына в гимназию, решился сначала заехать в усадьбу
Новоселки к Есперу Иванычу Имплеву, старому холостяку и двоюродному брату
покойной жены его. Паша любил этого дядю, потому что он казался ему очень
умным. К Новоселкам они стали подъезжать часов в семь вечера. На открытой
местности, окаймленной несколькими изгибами широкой реки, посреди низеньких,
стареньких и крытых соломою изб и скотных дворов, стоял новый, как
игрушечка, дом Имплева. Паша припомнил, что дом этот походил на тот домик,
который он видел у дяди на рисунке, когда гостил у него в старом еще доме.
Рисунок этот привез к Есперу Иванычу какой-то высокий господин с
всклоченными волосами и в синем фраке с светлыми пуговицами. Господин этот
что-то такое запальчиво говорил, потом зачем-то топал ногой, проходил
небольшое пространство, снова топал и снова делал несколько шагов. Гораздо
уже в позднейшее время Павел узнал, что это топанье означало площадку
лестницы, которая должна была проходить в новом доме Еспера Иваныча, и что
сам господин был даровитейший архитектор, академического еще воспитания,
пьянчуга, нищий, не любимый ни начальством, ни публикой. После него в
губернском городе до сих пор остались две - три постройки, в которых вы
сейчас же замечали что-то особенное, и вам делалось хорошо, как обыкновенно
это бывает, когда вы остановитесь, например, перед постройками
Растрелли{26}. Во всей губернии один только Еспер Иваныч ценил и уважал этот
высокий, но спившийся талант. Он заказал ему план и фасад своего
деревенского дома, и все предначертания маэстро выполнил, по крайней мере
снаружи, с буквальной точностью. Дом вышел, начиная с фасада и орнаментов
его до соразмерности частей, с печатью великого вкуса. Еспер Иваныч
предполагал в том же тоне выстро