сь Павлу
противною.
- Батюшка, не пора ли вам принять лекарство? - сказала затем Мари,
подходя и наклоняясь к больному, как бы для того, чтобы он лучше ее слышал.
Еспер Иваныч смотрел на нее, но ничего не говорил.
- Пора вам, родной, принять! - повторила Мари и, взяв со стола
микстуру, налила ее на ложку, осторожно поднесла к больному и вылила ему в
рот.
Он начал как бы смаковать выпитое лекарство губами и ртом. Стоявшая тут
же в комнате, у ног больного, Анна Гавриловна ничем уже и не помогала Марье
Николаевне и только какими-то окаменелыми глазами смотрела на своего друга.
Любящее сердце говорило ей, что для него теперь все бесполезно. С этой, как
бы омертвившей все ее существо, тоской и с своей наклоненной несколько вниз
головой, она показалась Павлу восхитительною и великолепною; а Мари, в своем
шелковом платье и в нарукавничках, подающая отцу лекарство, напротив того,
возмущала и бесила Павла. К Анне Гавриловне вскоре подошел на цыпочках Иван
Иваныч и сказал:
- Священники вас спрашивают.
Та вышла, но вскоре воротилась.
- Причастить его надо, - сказала она почти суровым голосом Марье
Николаевне, показывая на больного.
- Да, - подтвердила та.
- Вы выйдите, батюшка, - обратилась Анна Гавриловна к Павлу.
- Войдите! - прибавила она священникам, которые вошли и начали
облачаться.
Вихров и Мари вышли в залу.
Вскоре раздалось довольно нестройное пение священников. Павла точно
ножом кольнуло в сердце. Он взглянул на Мари; она стояла с полными слез
глазами, но ему и это показалось притворством с ее стороны.
- Люди все, кажется, выдумали, чтобы терзать человека перед смертью, -
проговорил он вслух.
Мари посмотрела на него, еще не понимая - что такое он говорит.
- Умирает человек: кажется, серьезное и великое дело совершается...
Вдруг приведут к нему разных господ, которые кричат и козлогласуют около
него, - проговорил он.
- Каких господ? - спросила Мари, уставив на него уже окончательно
удивленные глаза.
- Таких, - отвечал Павел и не кончил своей мысли.
Мари покачала головой.
- Вот уж - как в басне, - сказала она, - понес студент обычный бред.
Павел начал кусать с досады губы.
Вскоре священники снова запели.
- Нет, кузина, я решительно не в состоянии этого слышать! - воскликнул
он. - Дядя, вероятно, не заметит, что я уйду. До свиданья! - проговорил он,
протягивая ей руку.
- Что, тебя опять года два мы не увидим? - сказала она ему.
- Может быть, - отвечал Павел и поторопился проворнее уйти, чтобы не
встретиться с Анной Гавриловной.
У него было очень скверно на душе: он как-то сознавал в своей совести,
что он что-то такое думал и делал нехорошо.
"Ох уж эти мне нравственные люди!.. А посмотришь, так вся их жизнь есть
не что иное, как удовлетворение потребностям тела и лицемерное исполнение
разных обрядов и обычаев", - думал он, и ему вдруг нестерпимо захотелось
пересоздать людские общества, сделать жизнь людей искренней, приятней,
разумней. Но как - он и сам не мог придумать, и наконец в голове его
поднялась такая кутерьма: мысль за мыслью переходила, ощущение за ощущением,
и все это связи даже никакой логической не имело между собою; а на сердце
по-прежнему оставалось какое-то неприятное и тяжелое чувство.
В такого рода размышлениях Павел, сам того не замеча
противною.
- Батюшка, не пора ли вам принять лекарство? - сказала затем Мари,
подходя и наклоняясь к больному, как бы для того, чтобы он лучше ее слышал.
Еспер Иваныч смотрел на нее, но ничего не говорил.
- Пора вам, родной, принять! - повторила Мари и, взяв со стола
микстуру, налила ее на ложку, осторожно поднесла к больному и вылила ему в
рот.
Он начал как бы смаковать выпитое лекарство губами и ртом. Стоявшая тут
же в комнате, у ног больного, Анна Гавриловна ничем уже и не помогала Марье
Николаевне и только какими-то окаменелыми глазами смотрела на своего друга.
Любящее сердце говорило ей, что для него теперь все бесполезно. С этой, как
бы омертвившей все ее существо, тоской и с своей наклоненной несколько вниз
головой, она показалась Павлу восхитительною и великолепною; а Мари, в своем
шелковом платье и в нарукавничках, подающая отцу лекарство, напротив того,
возмущала и бесила Павла. К Анне Гавриловне вскоре подошел на цыпочках Иван
Иваныч и сказал:
- Священники вас спрашивают.
Та вышла, но вскоре воротилась.
- Причастить его надо, - сказала она почти суровым голосом Марье
Николаевне, показывая на больного.
- Да, - подтвердила та.
- Вы выйдите, батюшка, - обратилась Анна Гавриловна к Павлу.
- Войдите! - прибавила она священникам, которые вошли и начали
облачаться.
Вихров и Мари вышли в залу.
Вскоре раздалось довольно нестройное пение священников. Павла точно
ножом кольнуло в сердце. Он взглянул на Мари; она стояла с полными слез
глазами, но ему и это показалось притворством с ее стороны.
- Люди все, кажется, выдумали, чтобы терзать человека перед смертью, -
проговорил он вслух.
Мари посмотрела на него, еще не понимая - что такое он говорит.
- Умирает человек: кажется, серьезное и великое дело совершается...
Вдруг приведут к нему разных господ, которые кричат и козлогласуют около
него, - проговорил он.
- Каких господ? - спросила Мари, уставив на него уже окончательно
удивленные глаза.
- Таких, - отвечал Павел и не кончил своей мысли.
Мари покачала головой.
- Вот уж - как в басне, - сказала она, - понес студент обычный бред.
Павел начал кусать с досады губы.
Вскоре священники снова запели.
- Нет, кузина, я решительно не в состоянии этого слышать! - воскликнул
он. - Дядя, вероятно, не заметит, что я уйду. До свиданья! - проговорил он,
протягивая ей руку.
- Что, тебя опять года два мы не увидим? - сказала она ему.
- Может быть, - отвечал Павел и поторопился проворнее уйти, чтобы не
встретиться с Анной Гавриловной.
У него было очень скверно на душе: он как-то сознавал в своей совести,
что он что-то такое думал и делал нехорошо.
"Ох уж эти мне нравственные люди!.. А посмотришь, так вся их жизнь есть
не что иное, как удовлетворение потребностям тела и лицемерное исполнение
разных обрядов и обычаев", - думал он, и ему вдруг нестерпимо захотелось
пересоздать людские общества, сделать жизнь людей искренней, приятней,
разумней. Но как - он и сам не мог придумать, и наконец в голове его
поднялась такая кутерьма: мысль за мыслью переходила, ощущение за ощущением,
и все это связи даже никакой логической не имело между собою; а на сердце
по-прежнему оставалось какое-то неприятное и тяжелое чувство.
В такого рода размышлениях Павел, сам того не замеча