та, я уверен, в то время, как
встретилась с Онегиным на бале, была в замшевых башмаках - ну, и ему она
могла показаться и светской, и неприступной, но как же поэт-то не видел тут
обмана и увлечения?
Павел был почти совершенно согласен с Александром Ивановичем.
- А правда ли, Александр Иванович, что вы Каратыгина учили? - спросил
он уже более смелым голосом.
- Немножко-с! - отвечал Александр Иванович, лукаво улыбаясь. - Вы
видали самого Каратыгина на сцене? - спросил он Павла.
- Сколько раз, когда он приезжал в Москву, - отвечал тот поспешно.
- Погодите, я вам несколько напомню его, книжку только возьму, - сказал
Александр Иванович и поспешно ушел в свою комнату.
Оставшиеся без него гости некоторое время молчали. Полковник, впрочем,
не утерпел и отнесся к священнику.
- Что врет-то, экой враль безумный! - проговорил он.
Священник на это в раздумье покачал только головой и вздохнул.
- Ужасно как трудно нам, духовенству, с ним разговаривать, - начал он,
- во многих случаях доносить бы на него следовало!.. Теперь-то еще несколько
поунялся, а прежде, бывало, сядет на маленькую лошаденку, а мужикам и бабам
велит платки под ноги этой лошаденке кидать; сначала и не понимали, что
такое это он чудит; после уж только раскусили, что это он патриарха, что ли,
из себя представляет.
- Как патриарха? - воскликнул Павел.
- Так-с, - отвечал с грустью священник.
- Спьяну все ведь это творил! - подхватил полковник.
- Конечно, что уж не в полном рассудке, - подтвердил священник. - А во
всем прочем - предобрый! - продолжал он. - Три теперь усадьбы у него
прехлебороднейшие, а ни в одной из них ни зерна хлеба нет, только на семена
велит оставить, а остальное все бедным раздает!
На этих словах священника Александр Иванович вышел с книжкою в руках
своего перевода. Он остановился посредине залы в несколько трагической позе.
- Вы знаете сцену Федры с Ипполитом? - спросил он Павла.
Тот поспешил сказать, что знает.
Александр Иванович зачитал: в дикции его было много декламации, но
такой умной, благородной, исполненной такого искреннего неподдельного огня,
что - дай бог, чтобы она всегда оставалась на сцене!.. Произносимые стихи
показались Павлу верхом благозвучия; слова Федры дышали такою неудержимою
страстью, а Ипполит - как он был в каждом слове своем, в каждом движении,
благороден, целомудрен! Такой высокой сценической игры герой мой никогда еще
не видывал.
- Что, похоже? - спросил Александр Иванович, останавливаясь читать и
утирая с лица пот, видимо выступавший у него от задушевнейшего волнения.
- Похоже, только гораздо лучше, - произнес задыхающимся от восторга
голосом Павел.
- Я думаю - немножко получше! - подхватил Александр Иванович, без
всякого, впрочем, самохвальства, - потому что я все-таки стою ближе к крови
царей, чем мой милый Вася! Я - барин, а он - балетмейстер.
- Вот это и я всегда говорю! - подхватил вдруг полковник, желавший на
что бы нибудь свести разговор с театра или с этого благованья, как называл
он сие не любимое им искусство. - Александра Ивановича хоть в серый армяк
наряди, а все будет видно, что барин!
- Будет видно-с, будет! - согласился и Александр Иванович.
- Какой у вас перевод превосходный, - говорил между тем ему Павел.
- Вам нравится? - спросил с явным удовольствием Александр Иванович.
встретилась с Онегиным на бале, была в замшевых башмаках - ну, и ему она
могла показаться и светской, и неприступной, но как же поэт-то не видел тут
обмана и увлечения?
Павел был почти совершенно согласен с Александром Ивановичем.
- А правда ли, Александр Иванович, что вы Каратыгина учили? - спросил
он уже более смелым голосом.
- Немножко-с! - отвечал Александр Иванович, лукаво улыбаясь. - Вы
видали самого Каратыгина на сцене? - спросил он Павла.
- Сколько раз, когда он приезжал в Москву, - отвечал тот поспешно.
- Погодите, я вам несколько напомню его, книжку только возьму, - сказал
Александр Иванович и поспешно ушел в свою комнату.
Оставшиеся без него гости некоторое время молчали. Полковник, впрочем,
не утерпел и отнесся к священнику.
- Что врет-то, экой враль безумный! - проговорил он.
Священник на это в раздумье покачал только головой и вздохнул.
- Ужасно как трудно нам, духовенству, с ним разговаривать, - начал он,
- во многих случаях доносить бы на него следовало!.. Теперь-то еще несколько
поунялся, а прежде, бывало, сядет на маленькую лошаденку, а мужикам и бабам
велит платки под ноги этой лошаденке кидать; сначала и не понимали, что
такое это он чудит; после уж только раскусили, что это он патриарха, что ли,
из себя представляет.
- Как патриарха? - воскликнул Павел.
- Так-с, - отвечал с грустью священник.
- Спьяну все ведь это творил! - подхватил полковник.
- Конечно, что уж не в полном рассудке, - подтвердил священник. - А во
всем прочем - предобрый! - продолжал он. - Три теперь усадьбы у него
прехлебороднейшие, а ни в одной из них ни зерна хлеба нет, только на семена
велит оставить, а остальное все бедным раздает!
На этих словах священника Александр Иванович вышел с книжкою в руках
своего перевода. Он остановился посредине залы в несколько трагической позе.
- Вы знаете сцену Федры с Ипполитом? - спросил он Павла.
Тот поспешил сказать, что знает.
Александр Иванович зачитал: в дикции его было много декламации, но
такой умной, благородной, исполненной такого искреннего неподдельного огня,
что - дай бог, чтобы она всегда оставалась на сцене!.. Произносимые стихи
показались Павлу верхом благозвучия; слова Федры дышали такою неудержимою
страстью, а Ипполит - как он был в каждом слове своем, в каждом движении,
благороден, целомудрен! Такой высокой сценической игры герой мой никогда еще
не видывал.
- Что, похоже? - спросил Александр Иванович, останавливаясь читать и
утирая с лица пот, видимо выступавший у него от задушевнейшего волнения.
- Похоже, только гораздо лучше, - произнес задыхающимся от восторга
голосом Павел.
- Я думаю - немножко получше! - подхватил Александр Иванович, без
всякого, впрочем, самохвальства, - потому что я все-таки стою ближе к крови
царей, чем мой милый Вася! Я - барин, а он - балетмейстер.
- Вот это и я всегда говорю! - подхватил вдруг полковник, желавший на
что бы нибудь свести разговор с театра или с этого благованья, как называл
он сие не любимое им искусство. - Александра Ивановича хоть в серый армяк
наряди, а все будет видно, что барин!
- Будет видно-с, будет! - согласился и Александр Иванович.
- Какой у вас перевод превосходный, - говорил между тем ему Павел.
- Вам нравится? - спросил с явным удовольствием Александр Иванович.