еля и Расина{212}.
- И в Петербурге тоже-с, и в Петербурге!.. По крайней мере, когда я в
последний раз был там, - говорил Александр Иванович явно грустным тоном, -
Вася Каратыгин мне прямо жаловался, что он играет всякую дребедень, а что
поумней - ему не позволяют играть.
- Нынче Гоголя больше играют! - произнес Павел, вовсе не ожидая - какая
на него из-за этого поднимется гроза.
Александра Ивановича точно кто ущипнул или даже ужалил.
- Боже мой, боже мой! - воскликнул он, забегав по комнате. - Этот
Гоголь ваш - лакей какой-то!.. Холоп! У него на сцене ругаются непристойными
словами!.. Падают!.. Разбивают себе носы!.. Я еще Грибоедову говорил: "Для
чего это ты, мой милый, шлепнул на пол Репетилова - разве это смешно?"
Смешно разве это? - кричал Александр Иванович.
Павел очень этим сконфузился.
- В комедии-с, - продолжал Александр Иванович, как бы поучая его, -
прежде всего должен быть ум, острота, знание сердца человеческого, - где же
у вашего Гоголя все это, где?
- У него юмору очень много, - юмор страшный, - возразил скромно Павел и
этим опять рассердил Александра Ивановича.
- Да что такое этот ваш юмор - скажите вы мне, бога ради! - снова
закричал он. - Но фраз мне не смейте говорить! Скажите прямо, что вы этим
называете?
- Юмор - слово английское, - отвечал Павел не совсем твердым голосом, -
оно означает известное настроение духа, при котором человеку кажется все в
более смешном виде, чем другим.
- Значит, он сумасшедший! - закричал Александр Иванович. - Его надобно
лечить, а не писать ему давать. В мире все имеет смешную и великую сторону,
а он там, каналья, навараксал каких-то карикатур на чиновников и помещиков,
и мой друг, Степан Петрович Шевырев, уверяет, что это поэма, и что тут вся
Россия! В кривляканьи какого-то жаргондиста{213} - вся Россия!
Павел решился уж лучше не продолжать более разговора о Гоголе, но
полковник почему-то вдруг вздумал заступиться за сего писателя.
- Не знаю, вот он мне раз читал, - начал он, показывая головой на сына,
- описание господина Гоголя о городничем, - прекрасно написано: все верно и
справедливо!
- Это вам потому, полковник, понравилось, - подхватил ядовито Александр
Иванович, - что вы сами были комендантом и, вероятно, взяточки побирали.
Михаил Поликарпович весь вспыхнул.
- Это вы, может быть, побирали, а я - нет-с! - возразил он с дрожащими
щеками и губами.
Александр Иванович засмеялся.
- Знаю, мой милый ветеран, что - нет!.. - подхватил он, подходя и
трепля полковника по плечу. - Потому-то и шучу с вами так смело.
Павел между тем опять поспешил перевести разговор на литературу.
- Я читал в издании "Онегина", что вы Пушкину делали замечание насчет
его Татьяны, - отнесся он к Александру Ивановичу. Лицо того мгновенно
изменилось. Видимо, что речь зашла о гораздо более любезном ему писателе.
- Делал-с! - отвечал он самодовольно. - Прямо писал ему: "Как же это,
говорю, твоя Татьяна, выросшая в деревенской глуши и начитавшаяся только
Жуковского чертовщины, вдруг, выйдя замуж, как бы по щучьему велению
делается светской женщиной - холодна, горда, неприступна?.." Как будто бы
светскость можно сразу взять и надеть, как шубу!.. Мы видим этих выскочек из
худородных. В какой мундир или роброн{214} ни наряди их, а все сейчас видно,
что - мужик или баба. Госпожа Татьяна э
- И в Петербурге тоже-с, и в Петербурге!.. По крайней мере, когда я в
последний раз был там, - говорил Александр Иванович явно грустным тоном, -
Вася Каратыгин мне прямо жаловался, что он играет всякую дребедень, а что
поумней - ему не позволяют играть.
- Нынче Гоголя больше играют! - произнес Павел, вовсе не ожидая - какая
на него из-за этого поднимется гроза.
Александра Ивановича точно кто ущипнул или даже ужалил.
- Боже мой, боже мой! - воскликнул он, забегав по комнате. - Этот
Гоголь ваш - лакей какой-то!.. Холоп! У него на сцене ругаются непристойными
словами!.. Падают!.. Разбивают себе носы!.. Я еще Грибоедову говорил: "Для
чего это ты, мой милый, шлепнул на пол Репетилова - разве это смешно?"
Смешно разве это? - кричал Александр Иванович.
Павел очень этим сконфузился.
- В комедии-с, - продолжал Александр Иванович, как бы поучая его, -
прежде всего должен быть ум, острота, знание сердца человеческого, - где же
у вашего Гоголя все это, где?
- У него юмору очень много, - юмор страшный, - возразил скромно Павел и
этим опять рассердил Александра Ивановича.
- Да что такое этот ваш юмор - скажите вы мне, бога ради! - снова
закричал он. - Но фраз мне не смейте говорить! Скажите прямо, что вы этим
называете?
- Юмор - слово английское, - отвечал Павел не совсем твердым голосом, -
оно означает известное настроение духа, при котором человеку кажется все в
более смешном виде, чем другим.
- Значит, он сумасшедший! - закричал Александр Иванович. - Его надобно
лечить, а не писать ему давать. В мире все имеет смешную и великую сторону,
а он там, каналья, навараксал каких-то карикатур на чиновников и помещиков,
и мой друг, Степан Петрович Шевырев, уверяет, что это поэма, и что тут вся
Россия! В кривляканьи какого-то жаргондиста{213} - вся Россия!
Павел решился уж лучше не продолжать более разговора о Гоголе, но
полковник почему-то вдруг вздумал заступиться за сего писателя.
- Не знаю, вот он мне раз читал, - начал он, показывая головой на сына,
- описание господина Гоголя о городничем, - прекрасно написано: все верно и
справедливо!
- Это вам потому, полковник, понравилось, - подхватил ядовито Александр
Иванович, - что вы сами были комендантом и, вероятно, взяточки побирали.
Михаил Поликарпович весь вспыхнул.
- Это вы, может быть, побирали, а я - нет-с! - возразил он с дрожащими
щеками и губами.
Александр Иванович засмеялся.
- Знаю, мой милый ветеран, что - нет!.. - подхватил он, подходя и
трепля полковника по плечу. - Потому-то и шучу с вами так смело.
Павел между тем опять поспешил перевести разговор на литературу.
- Я читал в издании "Онегина", что вы Пушкину делали замечание насчет
его Татьяны, - отнесся он к Александру Ивановичу. Лицо того мгновенно
изменилось. Видимо, что речь зашла о гораздо более любезном ему писателе.
- Делал-с! - отвечал он самодовольно. - Прямо писал ему: "Как же это,
говорю, твоя Татьяна, выросшая в деревенской глуши и начитавшаяся только
Жуковского чертовщины, вдруг, выйдя замуж, как бы по щучьему велению
делается светской женщиной - холодна, горда, неприступна?.." Как будто бы
светскость можно сразу взять и надеть, как шубу!.. Мы видим этих выскочек из
худородных. В какой мундир или роброн{214} ни наряди их, а все сейчас видно,
что - мужик или баба. Госпожа Татьяна э