х при стане.
- Что же вы - письмоводитель? - спросил опять Павел.
- Нет, - отвечал синий господин, - словно бы пониже - рассыльный.
Прежде служитель алтаря был! - прибавил он и, заметив, что становая уехала
далеко от них, проговорил: - Поехать - барыне ворота отворить, а то ругаться
после станет! - И вслед затем, он стал изо всей силы колотить свою лошаденку
находящейся у него в руках хворостиной; лошаденка поскакала. Когда Павел
приехал к становой квартире (она была всего в верстах в двух от села) и
вошел в небольшие сенцы, то увидел сидящего тут человека с обезображенным и
совершенно испитым лицом, с кандалами на ногах; одною рукой он держался за
ногу, которую вряд ли не до кости истерло кандалою.
- Кто это такой? - спросил он у рассыльного, который успел уже приехать
и отворил ему дверь в комнаты.
- Это беглою солдата пересылают, - отвечал тот совершенно спокойно.
- Зачем же ноги у него так обтерты? - спросил Павел, отворачиваясь и не
могши почти видеть несчастливца.
- У нас трут, не смазывают: благо народу-то много! - проговорил
каким-то грустно-насмешливым голосом рассыльный.
Войдя в комнаты, Павел увидел, кроме хозяйки, еще одну даму, или, лучше
сказать, девицу, стоявшую к нему спиной: она была довольно стройна,
причесана по-модному и, видимо, одета не в деревенского покроя платье.
"Уж не та ли эта особа, в которую мне сегодня предназначено влюбиться?"
- подумал Павел, вспомнив свое давешнее предчувствие, но когда девица
обернулась к нему, то у ней открылся такой огромный нос и такие рябины на
лице, что влюбиться в нее не было никакой возможности.
По простоте деревенских нравов, хозяйка никого никому не представляла.
Девица, впрочем, сама присела Павлу и, как кажется, устремила на него при
этом довольно внимательный взгляд.
Обед сейчас же почти последовал после приезда.
За столом, кроме четырех приборов для полковника и сына, самой хозяйки
и девицы, поставлен был еще пятый прибор.
Становая, как села за стол, так сейчас же крикнула:
- Добров, где ж ты?
На этот зов вошел рассыльный, стоявший до того в передней.
- Садись обедать-то, Михаил Поликарпыч позволит, - сказала становая,
указав ему головой на пустой прибор.
- Позволите, ваше высокородие? - спросил Добров полковника.
- Садись - мне что? - разрешил тот.
Добров сел, потупился и начал есть, беря рукою хлеб - как берут его
обыкновенно крестьяне. Все кушанья были, видимо, даровые: дареная протухлая
соленая рыба от торговца съестными припасами в соседнем селе, наливка,
настоенная на даровом от откупщика вине, и теленок от соседнего управляющего
(и теленок, должно быть, весьма плохо выкормленный), так что Павел
дотронуться ни до чего не мог: ему казалось, что все это так и провоняло
взятками!
Барышня между тем, посаженная рядом с ним, проговорила вслух, как бы ни
к кому собственно не относясь, но в то же время явно желая, чтобы Павел это
слышал:
- Я, так досадно, сегодня проспала; проснулась и спрашиваю: где Маша? -
"Да помилуйте, говорят, она с час как уехала к обедне". Так досадно.
Но Павел не поддержал этого разговора и с гораздо большим вниманием
глядел на умную фигуру Доброва.
- Отчего же вы из служителей алтаря очутились в рассыльных? - спросил
он его.
- Расстрижен из своего сана, - отвечал тот, сейчас же вставая на ноги.
- Что же вы - письмоводитель? - спросил опять Павел.
- Нет, - отвечал синий господин, - словно бы пониже - рассыльный.
Прежде служитель алтаря был! - прибавил он и, заметив, что становая уехала
далеко от них, проговорил: - Поехать - барыне ворота отворить, а то ругаться
после станет! - И вслед затем, он стал изо всей силы колотить свою лошаденку
находящейся у него в руках хворостиной; лошаденка поскакала. Когда Павел
приехал к становой квартире (она была всего в верстах в двух от села) и
вошел в небольшие сенцы, то увидел сидящего тут человека с обезображенным и
совершенно испитым лицом, с кандалами на ногах; одною рукой он держался за
ногу, которую вряд ли не до кости истерло кандалою.
- Кто это такой? - спросил он у рассыльного, который успел уже приехать
и отворил ему дверь в комнаты.
- Это беглою солдата пересылают, - отвечал тот совершенно спокойно.
- Зачем же ноги у него так обтерты? - спросил Павел, отворачиваясь и не
могши почти видеть несчастливца.
- У нас трут, не смазывают: благо народу-то много! - проговорил
каким-то грустно-насмешливым голосом рассыльный.
Войдя в комнаты, Павел увидел, кроме хозяйки, еще одну даму, или, лучше
сказать, девицу, стоявшую к нему спиной: она была довольно стройна,
причесана по-модному и, видимо, одета не в деревенского покроя платье.
"Уж не та ли эта особа, в которую мне сегодня предназначено влюбиться?"
- подумал Павел, вспомнив свое давешнее предчувствие, но когда девица
обернулась к нему, то у ней открылся такой огромный нос и такие рябины на
лице, что влюбиться в нее не было никакой возможности.
По простоте деревенских нравов, хозяйка никого никому не представляла.
Девица, впрочем, сама присела Павлу и, как кажется, устремила на него при
этом довольно внимательный взгляд.
Обед сейчас же почти последовал после приезда.
За столом, кроме четырех приборов для полковника и сына, самой хозяйки
и девицы, поставлен был еще пятый прибор.
Становая, как села за стол, так сейчас же крикнула:
- Добров, где ж ты?
На этот зов вошел рассыльный, стоявший до того в передней.
- Садись обедать-то, Михаил Поликарпыч позволит, - сказала становая,
указав ему головой на пустой прибор.
- Позволите, ваше высокородие? - спросил Добров полковника.
- Садись - мне что? - разрешил тот.
Добров сел, потупился и начал есть, беря рукою хлеб - как берут его
обыкновенно крестьяне. Все кушанья были, видимо, даровые: дареная протухлая
соленая рыба от торговца съестными припасами в соседнем селе, наливка,
настоенная на даровом от откупщика вине, и теленок от соседнего управляющего
(и теленок, должно быть, весьма плохо выкормленный), так что Павел
дотронуться ни до чего не мог: ему казалось, что все это так и провоняло
взятками!
Барышня между тем, посаженная рядом с ним, проговорила вслух, как бы ни
к кому собственно не относясь, но в то же время явно желая, чтобы Павел это
слышал:
- Я, так досадно, сегодня проспала; проснулась и спрашиваю: где Маша? -
"Да помилуйте, говорят, она с час как уехала к обедне". Так досадно.
Но Павел не поддержал этого разговора и с гораздо большим вниманием
глядел на умную фигуру Доброва.
- Отчего же вы из служителей алтаря очутились в рассыльных? - спросил
он его.
- Расстрижен из своего сана, - отвечал тот, сейчас же вставая на ноги.