Иван, разумеется, сейчас же явился.
- Так как вы, Иван, сберегли барина и привезли его мне жива и
невредима, то вот вам за это двадцать пять рублей награды!..
И полковник, в самом деле, подал Ивану двадцать пять рублей.
- Они сами себя берегли-с без меня-с, что - я? - отвечал на этот раз
Иван почему-то с совершенно несвойственным ему смирением.
- Спать вы можете, если хотите, в сенях, в чулане, на наших даже
перинах, - разрешил ему полковник.
- Нет, уж я у мамоньки ночую, - отвечал Ванька.
- Да ведь жарко там, дурак! - возразил полковник.
- Я - на сеновале. Там важно!
- Там важно! - подтвердил и полковник.
Ванька ушел.
Михаил Поликарпович после того, подсел к сыну и - нет-нет, да и
погладит его по голове. Все эти нежности отца растрогали, наконец, Павла до
глубины души. Он вдруг схватил и обнял старика, начал целовать его в грудь,
лицо, щеки.
- Вот как, а! - отвечал ему на это полковник. - Ах, миленький мой! Ах,
чудо мое! Ах, птенчик мой! - продолжал вскрикивать старик и, схватив голову
сына, стал покрывать ее поцелуями.
Павел, наконец, вырвался из отцовских объятий, разрыдался и убежал к
себе в комнату. Полковник, тоже всхлипывая, остался на своем месте.
- А, каков шельмец, а! - говорил он, пришедши в комнату к Афимье.
- Ну, батюшка, известно! - сказала ему что-то такое та.
Вследствие разного рода гуманных идей и мыслей, которыми герой мой
напитался отовсюду в своей университетской жизни, он, в настоящий приезд
свой в деревню, стал присматриваться к быту народа далеко иначе, чем смотрел
прежде. Он, например, очень хорошо знал, что кучер Петр мастерски ездит и
правит лошадьми; Кирьян, хоть расторопен и усерден, но плут: если пошлют в
город, то уж, наверно, мест в пять заедет по своим делам. Мужик Семен - и
добрый, и старательный, а все как-то у него не спорится: каждый год хлеба у
него не хватает! Стряпуха Пестимея верна - и самой себе никогда ничего не
возьмет; но другие, из-под рук ее, что хочешь бери - никогда не скажет и не
пожалуется.
Словом, он знал их больше по отношению к барям, как полковник о них
натолковал ему; но тут он начал понимать, что это были тоже люди, имеющие
свои собственные желания, чувствования, наконец, права. Мужик Иван Алексеев,
например, по одной благородной наружности своей и по складу умной речи, был,
конечно, лучше половины бар, а между тем полковник разругал его и дураком, и
мошенником - за то, что тот не очень глубоко вбил стожар и сметанный около
этого стожара стог свернулся набок.
- Ведь, на своей работе, каналья, не сделаешь этого! Ведь, нарочно -
чтобы барину повредить!
- Ей-богу, сударь, невзначай, и на своей работе бывает это, - отвечал
Иван совершенно искренним голосом.
- Не бывает у вас - у мошенников! - продолжал на него кричать
полковник.
- За неволю вам люди будут худо делать, если вы их, когда они даже не
виноваты, так браните, - заметил ему Павел.
- А вот - сам побольше поживешь с ними, да поуправляешь ими - и
увидишь, как они не виноваты! - возразил ему на это полковник.
- А хоть бы и виноваты они были, мы не можем их бранить, - возразил ему
в свою очередь Павел и ушел.
- Что это такое, что он говорит? - спрашивал полковник все еще
продолжавших стоять перед ним Ивана и старосту Кирьяна.
Те на это ничего не отвечали