т быть? - воскликнул Миклаков.
- Всего бы было удобнее... - продолжал князь, пожимая плечами, - если
бы вы, по доброте вашей ко мне, взяли на себя это поручение.
- Какое поручение? - спросил Миклаков.
- Поручение объясниться с княгиней.
- Это с какой мне стати? - воскликнул Миклаков.
- С такой, что я ваш друг и просил вас о том...
- Но что же именно объяснять я ей буду? - говорил Миклаков, уже смеясь.
- Объяснять... - начал князь с некоторой расстановкой и обдумывая, -
чтобы она... разлюбила меня, потому что я не стою того, так как... изменил
ей... и полюбил другую женщину!
- Э, нет!.. Этим ни одну женщину не заставишь разлюбить, а только
заставишь больше ревновать, то есть больше еще измучишь ее. Чтобы женщина
разлюбила мужчину, лучше всего ей доказать, что он дурак!
- Ну, докажите княгине, что я дурак; можно, полагаю, это?
- Можно! - отвечал совершенно серьезным тоном Миклаков. - Хорошо также
ее уверить, что вы и подлец!
- Уверьте ее, что я и подлец! - подхватил князь.
Миклаков после этого помолчал немного, а потом присовокупил:
- Нечестно-то, в самом деле нечестно с ней поступили!
- Может быть, я не спорю против того; но как же, однако: вы беретесь,
значит, и скажете ей?
- Да, пожалуй! - отвечал Миклаков.
- А когда именно?
- Когда хотите, мне все равно.
- Сегодня, например!.. Она теперь дома и сидит одна!..
- Нет, сегодня нельзя! - сказал наотрез Миклаков, взглянув при этом
мельком на свои худые брюки и сапоги в заплатах.
- Отчего? - спросил князь, вовсе не подозревая, чтобы подобная причина
могла останавливать Миклакова.
- Да оттого, - отвечал тот, - что я должен сообразить несколько и
обдумать мое посольство!.. Завтра разве?
- Ну, завтра!.. В таком случае я пришлю за вами в Москву экипаж, -
сказал князь.
- Присылайте! - согласился Миклаков.
И, придя домой, сей озлобленный человек начал совершать странные над
собой вещи: во-первых, еще вечером он сходил в баню, взял там ванну,
выбрился, выстригся, потом, на другой день, едва только проснулся, как
сейчас же принялся выбирать из своего небогатого запаса белья лучшую
голландскую рубашку, затем вытащил давным-давно не надеваемые им лаковые
сапоги. Касательно верхнего платья Миклаков затруднялся, что ему надеть:
летняя визитка у него была новее черного сюртука, но зато из такого дешевого
трико была сшита, что, конечно, каждый лавочник и каждый лакей имел такую;
сюртук же хоть и сделан был из очень хорошего сукна, но зато сильно был ветх
деньми. Миклаков все-таки решился лучше надеть сюртук, предварительно
вычистив его самым старательным образом; когда, наконец, за ним приехал
экипаж князя, то он, сев в него, несколько развалился и положил даже ногу на
ногу: красивая открытая коляска, как известно, самого отъявленного философа
может за: ставить позировать!.. Бойкие кони понесли. Миклакова в Останкино.
Он всю дорогу думал о княгине и о предстоящем свидании с нею. Она еще и
прежде того немного нравилась ему и казалась такой милой и такой чистенькой.
В настоящие же минуты какое-то тайное предчувствие говорило ему, что он
произведет довольно выгодное для себя впечатление на княгиню{161}. Приехав в
Останкино и войдя в переднюю флигеля, занимаемого княгинею, Миклаков велел
доложить о себе, и, когда лакей ушел исполнить его прик
- Всего бы было удобнее... - продолжал князь, пожимая плечами, - если
бы вы, по доброте вашей ко мне, взяли на себя это поручение.
- Какое поручение? - спросил Миклаков.
- Поручение объясниться с княгиней.
- Это с какой мне стати? - воскликнул Миклаков.
- С такой, что я ваш друг и просил вас о том...
- Но что же именно объяснять я ей буду? - говорил Миклаков, уже смеясь.
- Объяснять... - начал князь с некоторой расстановкой и обдумывая, -
чтобы она... разлюбила меня, потому что я не стою того, так как... изменил
ей... и полюбил другую женщину!
- Э, нет!.. Этим ни одну женщину не заставишь разлюбить, а только
заставишь больше ревновать, то есть больше еще измучишь ее. Чтобы женщина
разлюбила мужчину, лучше всего ей доказать, что он дурак!
- Ну, докажите княгине, что я дурак; можно, полагаю, это?
- Можно! - отвечал совершенно серьезным тоном Миклаков. - Хорошо также
ее уверить, что вы и подлец!
- Уверьте ее, что я и подлец! - подхватил князь.
Миклаков после этого помолчал немного, а потом присовокупил:
- Нечестно-то, в самом деле нечестно с ней поступили!
- Может быть, я не спорю против того; но как же, однако: вы беретесь,
значит, и скажете ей?
- Да, пожалуй! - отвечал Миклаков.
- А когда именно?
- Когда хотите, мне все равно.
- Сегодня, например!.. Она теперь дома и сидит одна!..
- Нет, сегодня нельзя! - сказал наотрез Миклаков, взглянув при этом
мельком на свои худые брюки и сапоги в заплатах.
- Отчего? - спросил князь, вовсе не подозревая, чтобы подобная причина
могла останавливать Миклакова.
- Да оттого, - отвечал тот, - что я должен сообразить несколько и
обдумать мое посольство!.. Завтра разве?
- Ну, завтра!.. В таком случае я пришлю за вами в Москву экипаж, -
сказал князь.
- Присылайте! - согласился Миклаков.
И, придя домой, сей озлобленный человек начал совершать странные над
собой вещи: во-первых, еще вечером он сходил в баню, взял там ванну,
выбрился, выстригся, потом, на другой день, едва только проснулся, как
сейчас же принялся выбирать из своего небогатого запаса белья лучшую
голландскую рубашку, затем вытащил давным-давно не надеваемые им лаковые
сапоги. Касательно верхнего платья Миклаков затруднялся, что ему надеть:
летняя визитка у него была новее черного сюртука, но зато из такого дешевого
трико была сшита, что, конечно, каждый лавочник и каждый лакей имел такую;
сюртук же хоть и сделан был из очень хорошего сукна, но зато сильно был ветх
деньми. Миклаков все-таки решился лучше надеть сюртук, предварительно
вычистив его самым старательным образом; когда, наконец, за ним приехал
экипаж князя, то он, сев в него, несколько развалился и положил даже ногу на
ногу: красивая открытая коляска, как известно, самого отъявленного философа
может за: ставить позировать!.. Бойкие кони понесли. Миклакова в Останкино.
Он всю дорогу думал о княгине и о предстоящем свидании с нею. Она еще и
прежде того немного нравилась ему и казалась такой милой и такой чистенькой.
В настоящие же минуты какое-то тайное предчувствие говорило ему, что он
произведет довольно выгодное для себя впечатление на княгиню{161}. Приехав в
Останкино и войдя в переднюю флигеля, занимаемого княгинею, Миклаков велел
доложить о себе, и, когда лакей ушел исполнить его прик