ля спокойствия другого...
Dixi!* - заключил Миклаков.
______________
* Я сказал! (лат.).
- Но кто же, однако, княгине передаст предназначенное для нее
наставление? - спросила Елена.
- Конечно, уж не я! - отвечал Миклаков. - Потому что я двух слов почти
с ней не говаривал... Всего приличнее, я полагаю, внушить ей это князю.
- Ему-то, ему; но осмелится ли еще он? - заметила ядовито Елена.
Князь ничего на это не произнес и даже такое имел выражение лица, как
будто бы не про него это говорили.
- Все, значит, поэтому кончено! - воскликнул Миклаков и взялся было за
шляпу, чтобы отправиться в Москву, но в это время проворно вошла в комнату
Елизавета Петровна.
- Ни-ни-ни! Не пущу без ужина! - воскликнула она, растопыривая перед
ним руки.
- Да ведь поздно: я пешком пойду! Темь такая, что, пожалуй, с
кого-нибудь и шинель снимешь! - проговорил Миклаков.
- Вы же снимете! - воскликнула Елена.
- А вы как думаете! - отвечал Миклаков. - Я принадлежу к такого рода
счастливцам, которые с других только могут стаскивать что-нибудь, а с меня
никто ничего!
- Чтобы предохранить вас от этого преступления, мы вас в экипаже
проводим, - сказал князь. - Потрудись, моя милая, сходить и сказать, чтобы
коляска моя сюда приехала! - обратился он к Марфуше.
Та побежала исполнить его приказание.
- В коляске меня проводите? Это недурно! - произнес Миклаков снова
комически и снова не без оттенка самодовольства.
Ужином Елизавета Петровна угостила на славу: она своими руками сделала
отличнейший бифштекс и цыплят под соусом, но до всего этого ни князь, ни
Елена почти не дотронулись; зато Миклаков страшно много съел и выпил все
вино, какое только было подано.
- Ужин для меня, - толковал он своим собеседникам, - самая приятная
вещь, так как человек, покончив всякого рода сношения с себе подобными,
делается, наконец, полным распорядителем самого себя, своих мыслей и своих
чувств.
Язык, при этих словах, у Миклакова начинал уж немного заплетаться.
Когда же он сел в княжеский фаэтон, чтобы ехать в Москву, то как-то
необыкновенно молодцевато надел на голову свою кожаную фуражку.
- Хорошо быть умным человеком: ни за что ни про что катают тебя князья
в своих экипажах!.. - говорил он вслух и кивая в это время, в знак прощания,
князю головою: выпивши, Миклаков обыкновенно делался откровеннее, чем он был
в нормальном своем состоянии!
II
Княгиня, в свою очередь, переживала тоже довольно сильные ощущения: она
очень хорошо догадалась, что муж из ревности к ней вышел до такой степени из
себя в парке и затеял всю эту сцену с Архангеловым; она только не знала
хорошенько, что такое говорила с ним Елена в соседней комнате, хотя в то же
время ясно видела, что они там за что-то поссорились между собой. Требование
же князя, чтобы княгиня ехала с ним в экипаже, обрадовало ее до души; она
ожидала, что он тут же с ней помирится, и у них начнется прежняя счастливая
жизнь. Княгиня, в противоположность Елене, любила все больше представлять
себе в розовом, приятном цвете, но князь всю дорогу промолчал, и когда она
при прощании сказала ему, что он должен извиняться перед ней в совершенно
другом, то он не обратил на эти ее слова никакого внимания, а потом она дня
три и совсем не видала князя. Надежды ее, значит, в
Dixi!* - заключил Миклаков.
______________
* Я сказал! (лат.).
- Но кто же, однако, княгине передаст предназначенное для нее
наставление? - спросила Елена.
- Конечно, уж не я! - отвечал Миклаков. - Потому что я двух слов почти
с ней не говаривал... Всего приличнее, я полагаю, внушить ей это князю.
- Ему-то, ему; но осмелится ли еще он? - заметила ядовито Елена.
Князь ничего на это не произнес и даже такое имел выражение лица, как
будто бы не про него это говорили.
- Все, значит, поэтому кончено! - воскликнул Миклаков и взялся было за
шляпу, чтобы отправиться в Москву, но в это время проворно вошла в комнату
Елизавета Петровна.
- Ни-ни-ни! Не пущу без ужина! - воскликнула она, растопыривая перед
ним руки.
- Да ведь поздно: я пешком пойду! Темь такая, что, пожалуй, с
кого-нибудь и шинель снимешь! - проговорил Миклаков.
- Вы же снимете! - воскликнула Елена.
- А вы как думаете! - отвечал Миклаков. - Я принадлежу к такого рода
счастливцам, которые с других только могут стаскивать что-нибудь, а с меня
никто ничего!
- Чтобы предохранить вас от этого преступления, мы вас в экипаже
проводим, - сказал князь. - Потрудись, моя милая, сходить и сказать, чтобы
коляска моя сюда приехала! - обратился он к Марфуше.
Та побежала исполнить его приказание.
- В коляске меня проводите? Это недурно! - произнес Миклаков снова
комически и снова не без оттенка самодовольства.
Ужином Елизавета Петровна угостила на славу: она своими руками сделала
отличнейший бифштекс и цыплят под соусом, но до всего этого ни князь, ни
Елена почти не дотронулись; зато Миклаков страшно много съел и выпил все
вино, какое только было подано.
- Ужин для меня, - толковал он своим собеседникам, - самая приятная
вещь, так как человек, покончив всякого рода сношения с себе подобными,
делается, наконец, полным распорядителем самого себя, своих мыслей и своих
чувств.
Язык, при этих словах, у Миклакова начинал уж немного заплетаться.
Когда же он сел в княжеский фаэтон, чтобы ехать в Москву, то как-то
необыкновенно молодцевато надел на голову свою кожаную фуражку.
- Хорошо быть умным человеком: ни за что ни про что катают тебя князья
в своих экипажах!.. - говорил он вслух и кивая в это время, в знак прощания,
князю головою: выпивши, Миклаков обыкновенно делался откровеннее, чем он был
в нормальном своем состоянии!
II
Княгиня, в свою очередь, переживала тоже довольно сильные ощущения: она
очень хорошо догадалась, что муж из ревности к ней вышел до такой степени из
себя в парке и затеял всю эту сцену с Архангеловым; она только не знала
хорошенько, что такое говорила с ним Елена в соседней комнате, хотя в то же
время ясно видела, что они там за что-то поссорились между собой. Требование
же князя, чтобы княгиня ехала с ним в экипаже, обрадовало ее до души; она
ожидала, что он тут же с ней помирится, и у них начнется прежняя счастливая
жизнь. Княгиня, в противоположность Елене, любила все больше представлять
себе в розовом, приятном цвете, но князь всю дорогу промолчал, и когда она
при прощании сказала ему, что он должен извиняться перед ней в совершенно
другом, то он не обратил на эти ее слова никакого внимания, а потом она дня
три и совсем не видала князя. Надежды ее, значит, в