ли укреплены в правилах веры, послушания и нравственности!..
Дочерям-с моим предстоит со временем светская, рассеянная жизнь; а свет, вы
знаете, полон соблазна для юных и неопытных умов, - вот почему я хотел бы,
чтоб дочери мои закалены были и, так сказать, вооружены против всего
этого...
- Но каким же способом вы думаете достигнуть этого? - спросила Елена.
Полковник начинал ей казаться дураком и пошляком.
- Тем способом-с, - отвечал он ей, - чтобы девочки эти научены были
предпочитать науку серьезную - науке ветреной, пустой!.. Чтобы даже в музыке
они любили бетховенскую фугу{419}, а не нынешние какие-нибудь жалкие польки
и вальсы!.. Я сам член здешнего музыкального общества, поклонник серьезной
музыки, и мое желание, чтоб и дочери мои имели такой же вкус... Но главное,
на что должно быть направлено внимание их воспитательницы, это то, чтобы
внушить им, как тщетна и скоропреходяща земная жизнь человека, и чтобы таким
образом обратить сердца их к жизни будущей...
Елена начинала приходить почти в бешенство, слушая полковника, и готова
была чем угодно поклясться, что он желает дать такое воспитание дочерям с
единственною целью запрятать их потом в монастырь, чтобы только не давать им
приданого. Принять у него место она находила совершенно невозможным для
себя, тем более, что сказать ему, например, о своем незаконнорожденном
ребенке было бы просто глупостью с ее стороны.
- Нет, я не могу принять на себя таких больших обязанностей! - сказала
она ему прямо.
- Но почему, отчего? - спросил ее полковник как бы совсем другим тоном:
дело в том, что чем более он вглядывался в Елену, тем она более и более
поражала его красотою своею.
- Оттого, что я сама не знаю тех убеждений, которые вы желаете, чтобы я
внушала дочерям вашим.
- Позвольте в этом случае вам не поверить! - воскликнул полковник. -
Ваш аттестат, по крайней мере, с такой прекрасной отметкой о вашей
нравственности, говорит совершенно противное; но если бы даже это и было
так, то я, желая немножко строгой морали для моих дочерей, вовсе не хочу
стеснять тем вашей собственной жизни!.. Кончив ваши уроки, вы будете
совершенно свободны во всех ваших поступках: вы можете выезжать в театры, в
маскарады; я сам даже, если вы позволите, готов сопутствовать вам!.. Большая
разница - ихний возраст и наш с вами!..
Из последних слов полковника Елена очень ясно заключила, что он все бы
ей позволил, с тем только, чтоб и она ему позволила ухаживать за собой, и
этим он показался ей еще противнее.
- Я никогда не привыкла отделять моих слов от дела! - отвечала она, уже
вставая.
Выражение лица полковника при этом мгновенно изменилось и из какого-то
масленого сделалось довольно строгим.
- О, конечно, это качество превосходное! - произнес он и не пошел даже
Елену проводить, а кивнул только ей головой и остался в гостиной.
Елена, выйдя от полковника со двора, чувствовала, что у ней колени
подгибаются от усталости; но третий адрес, данный ей из конторы, был в таком
близком соседстве от дома полковника, что Елена решилась и туда зайти:
оказалось, что это был маленький частный пансион, нуждающийся в учительнице
музыки. Содержательница его, сморщенная старушонка в грязном чепце и грязно
нюхающая табак, приняла Елену довольно сурово и объявила ей, что она ей
больше десяти рублей серебром в месяц не може
Дочерям-с моим предстоит со временем светская, рассеянная жизнь; а свет, вы
знаете, полон соблазна для юных и неопытных умов, - вот почему я хотел бы,
чтоб дочери мои закалены были и, так сказать, вооружены против всего
этого...
- Но каким же способом вы думаете достигнуть этого? - спросила Елена.
Полковник начинал ей казаться дураком и пошляком.
- Тем способом-с, - отвечал он ей, - чтобы девочки эти научены были
предпочитать науку серьезную - науке ветреной, пустой!.. Чтобы даже в музыке
они любили бетховенскую фугу{419}, а не нынешние какие-нибудь жалкие польки
и вальсы!.. Я сам член здешнего музыкального общества, поклонник серьезной
музыки, и мое желание, чтоб и дочери мои имели такой же вкус... Но главное,
на что должно быть направлено внимание их воспитательницы, это то, чтобы
внушить им, как тщетна и скоропреходяща земная жизнь человека, и чтобы таким
образом обратить сердца их к жизни будущей...
Елена начинала приходить почти в бешенство, слушая полковника, и готова
была чем угодно поклясться, что он желает дать такое воспитание дочерям с
единственною целью запрятать их потом в монастырь, чтобы только не давать им
приданого. Принять у него место она находила совершенно невозможным для
себя, тем более, что сказать ему, например, о своем незаконнорожденном
ребенке было бы просто глупостью с ее стороны.
- Нет, я не могу принять на себя таких больших обязанностей! - сказала
она ему прямо.
- Но почему, отчего? - спросил ее полковник как бы совсем другим тоном:
дело в том, что чем более он вглядывался в Елену, тем она более и более
поражала его красотою своею.
- Оттого, что я сама не знаю тех убеждений, которые вы желаете, чтобы я
внушала дочерям вашим.
- Позвольте в этом случае вам не поверить! - воскликнул полковник. -
Ваш аттестат, по крайней мере, с такой прекрасной отметкой о вашей
нравственности, говорит совершенно противное; но если бы даже это и было
так, то я, желая немножко строгой морали для моих дочерей, вовсе не хочу
стеснять тем вашей собственной жизни!.. Кончив ваши уроки, вы будете
совершенно свободны во всех ваших поступках: вы можете выезжать в театры, в
маскарады; я сам даже, если вы позволите, готов сопутствовать вам!.. Большая
разница - ихний возраст и наш с вами!..
Из последних слов полковника Елена очень ясно заключила, что он все бы
ей позволил, с тем только, чтоб и она ему позволила ухаживать за собой, и
этим он показался ей еще противнее.
- Я никогда не привыкла отделять моих слов от дела! - отвечала она, уже
вставая.
Выражение лица полковника при этом мгновенно изменилось и из какого-то
масленого сделалось довольно строгим.
- О, конечно, это качество превосходное! - произнес он и не пошел даже
Елену проводить, а кивнул только ей головой и остался в гостиной.
Елена, выйдя от полковника со двора, чувствовала, что у ней колени
подгибаются от усталости; но третий адрес, данный ей из конторы, был в таком
близком соседстве от дома полковника, что Елена решилась и туда зайти:
оказалось, что это был маленький частный пансион, нуждающийся в учительнице
музыки. Содержательница его, сморщенная старушонка в грязном чепце и грязно
нюхающая табак, приняла Елену довольно сурово и объявила ей, что она ей
больше десяти рублей серебром в месяц не може