но живо и, раз что
усвоив, никогда уже не забывал того вполне. Таким образом с течением времени
у него накопилась в душе масса идей, чувствований; разъяснить все это и
найти какую-нибудь путеводную нить для своих воззрений он жаждал неимоверно.
Потолковать обо всем этом в Москве было решительно не с кем. Москва, как
убедился князь по опыту, была в этом отношении - болото стоячее. Петербург
казался ему гораздо более подвижным и развитым, и он стремился туда,
знакомился там с разными литераторами, учеными, с высшим и низшим
чиновничеством, слушал их, сам им говорил, спорил с ними, но - увы! -
просвета перед жадными очами его после этих бесед нисколько не прибывало, и
почти каждый раз князь уезжал из Петербурга в каком-то
трагически-раздраженном состоянии, но через полгода снова ехал туда. Про все
эти свои сомнения и колебания князь не говорил Елене; он не хотел перед ней
являться каким-то неопределенным человеком и желал лучше, чтобы она видела в
нем окончательно сформировавшегося материалиста.
- Что ж, мы будем еще читать? - спросил он ее после довольно
продолжительного молчания.
- Не знаю, как хотите, - отвечала Елена, тоже более занятая своими
мыслями, чем теми, которые выслушала из книги.
- Но, может быть, поздно уж? - заметил князь.
- Нет, ничего, - проговорила Елена, но только таким тоном, что князь
очень хорошо понял, что довольно читать.
- До свиданья! - проговорил он, вставая и крепко пожимая своей огромной
ручищей красивую руку Елены.
- До свиданья! - сказала она и пошла проводить князя до передней.
- Я все-таки уезжаю с некоторой надеждой! - произнес он, еще раз
пожимая ей руку.
- Вам-то на меня надеяться можно, мне-то на вас нельзя! - отвечала
Елена с ударением.
- Увидим! - сказал князь.
- Увидим! - повторила и Елена и затем, ловко поклонившись ему,
возвратилась на прежнее свое место.
Во всем этом объяснении князь показался ей таким честным, таким бравым
и благородным, но вместе с тем несколько сдержанным и как бы не
договаривающимся до конца. Словом, она и понять хорошенько не могла, что он
за человек, и сознавала ясно только одно, что сама влюбилась в него без ума
и готова была исполнить самое капризнейшее его желание, хоть бы это стоило
ей жизни.
Шаги матери вывели, наконец, Елену из ее размышлений; она оглянулась:
старуха Жиглинская стояла перед ней во весь свой величественный рост.
- Что это, в любви, что ли, он с тобой объяснялся? - спросила она дочь
не то одобрительно, не то насмешливо.
- О, вздор какой! - произнесла та досадливым голосом.
- Г-м, вздор! - усмехнулась старуха. - Ко мне, однако, он и проститься
не зашел.
- Он рассеян очень; вероятно, забыл, - сказала Елена.
- Не рассеян он, а скорей невежа! - сказала госпожа Жиглинская и опять
ушла к себе в комнату, видя, что от дочери ничего более не добьешься.
Князь в это время ехал не домой, а в Английский клуб. Он, видимо, был
сильно взволнован всей предыдущей сценой с Еленой и, приехав в клуб, прямо
прошел в столовую, где спросил себе бутылку портвейну и порцию рыбы,
которой, впрочем, он ничего почти не съел, зато портвейн принялся пить
стакан за стаканом. В это время по столовой взад и вперед ходил, заплетаясь
разбитой параличом ногою, другой князь, старый, ветхий, и все посматрив
усвоив, никогда уже не забывал того вполне. Таким образом с течением времени
у него накопилась в душе масса идей, чувствований; разъяснить все это и
найти какую-нибудь путеводную нить для своих воззрений он жаждал неимоверно.
Потолковать обо всем этом в Москве было решительно не с кем. Москва, как
убедился князь по опыту, была в этом отношении - болото стоячее. Петербург
казался ему гораздо более подвижным и развитым, и он стремился туда,
знакомился там с разными литераторами, учеными, с высшим и низшим
чиновничеством, слушал их, сам им говорил, спорил с ними, но - увы! -
просвета перед жадными очами его после этих бесед нисколько не прибывало, и
почти каждый раз князь уезжал из Петербурга в каком-то
трагически-раздраженном состоянии, но через полгода снова ехал туда. Про все
эти свои сомнения и колебания князь не говорил Елене; он не хотел перед ней
являться каким-то неопределенным человеком и желал лучше, чтобы она видела в
нем окончательно сформировавшегося материалиста.
- Что ж, мы будем еще читать? - спросил он ее после довольно
продолжительного молчания.
- Не знаю, как хотите, - отвечала Елена, тоже более занятая своими
мыслями, чем теми, которые выслушала из книги.
- Но, может быть, поздно уж? - заметил князь.
- Нет, ничего, - проговорила Елена, но только таким тоном, что князь
очень хорошо понял, что довольно читать.
- До свиданья! - проговорил он, вставая и крепко пожимая своей огромной
ручищей красивую руку Елены.
- До свиданья! - сказала она и пошла проводить князя до передней.
- Я все-таки уезжаю с некоторой надеждой! - произнес он, еще раз
пожимая ей руку.
- Вам-то на меня надеяться можно, мне-то на вас нельзя! - отвечала
Елена с ударением.
- Увидим! - сказал князь.
- Увидим! - повторила и Елена и затем, ловко поклонившись ему,
возвратилась на прежнее свое место.
Во всем этом объяснении князь показался ей таким честным, таким бравым
и благородным, но вместе с тем несколько сдержанным и как бы не
договаривающимся до конца. Словом, она и понять хорошенько не могла, что он
за человек, и сознавала ясно только одно, что сама влюбилась в него без ума
и готова была исполнить самое капризнейшее его желание, хоть бы это стоило
ей жизни.
Шаги матери вывели, наконец, Елену из ее размышлений; она оглянулась:
старуха Жиглинская стояла перед ней во весь свой величественный рост.
- Что это, в любви, что ли, он с тобой объяснялся? - спросила она дочь
не то одобрительно, не то насмешливо.
- О, вздор какой! - произнесла та досадливым голосом.
- Г-м, вздор! - усмехнулась старуха. - Ко мне, однако, он и проститься
не зашел.
- Он рассеян очень; вероятно, забыл, - сказала Елена.
- Не рассеян он, а скорей невежа! - сказала госпожа Жиглинская и опять
ушла к себе в комнату, видя, что от дочери ничего более не добьешься.
Князь в это время ехал не домой, а в Английский клуб. Он, видимо, был
сильно взволнован всей предыдущей сценой с Еленой и, приехав в клуб, прямо
прошел в столовую, где спросил себе бутылку портвейну и порцию рыбы,
которой, впрочем, он ничего почти не съел, зато портвейн принялся пить
стакан за стаканом. В это время по столовой взад и вперед ходил, заплетаясь
разбитой параличом ногою, другой князь, старый, ветхий, и все посматрив