* Да, это верно!.. Есть кое-что! (франц.).
- Ну, ты ступай! - разрешила Елизавета Петровна Марфуше.
Та ушла.
- Il est quelque chose! Il est! - повторил еще раз свою фразу Елпидифор
Мартыныч.
* * *
Князь после болезни своей очень постарел и похудел; стан его сгорбился,
взгляд был постоянно какой-то мрачный, беспокойный, блуждающий и озирающийся
кругом. Удар, нанесенный князю поступком Елены, был слишком неожидан для
него: он мог предполагать очень много дурного для себя на свете, только не
это. Князь считал Елену с пылким и, пожалуй, очень дурным характером,
способною, в минуты досады и ревности, наговорить самых обидных и
оскорбительных вещей; но чтоб она не любила его нисколько, - он не думал...
И его в этом случае поражало не столько то, что Елена ушла от него и бросила
его, как то, что она после, в продолжение всей его болезни, ни разу не
заехала к нему проведать его. Так поступать можно только или в отношении
злейшего врага своего, или вследствие своей собственной, личной ветрености и
даже некоторой развращенности, но то и другое предполагать в Елене для князя
было тяжело!.. "Кому же после этого верить? В ком видеть хоть сколько-нибудь
порядочного человека или женщину?" - спрашивал он сам себя и при этом
невольно припоминал слова Миклакова, который как-то раз доказывал ему, что
тот, кто не хочет обманываться в людях, должен непременно со всяким
человеком действовать юридически и нравственно так, как бы он действовал с
величайшим подлецом в мире. Слова эти начали казаться князю величайшею
истиной. Склонный и прежде к скептическому взгляду, он теперь стал
окончательно всех почти ненавидеть, со всеми скучать, никому не доверять; не
говоря уже о родных, которые первое время болезни князя вздумали было
навещать его и которых он обыкновенно дерзостью встречал и дерзостью
провожал, даже в прислуге своей князь начал подозревать каких-то врагов
своих, и один только Елпидифор Мартыныч день ото дня все более и более
получал доверия от него; но зато старик и поработал для этого: в продолжение
всего тяжкого состояния болезни князя Елпидифор Мартыныч только на короткое
время уезжал от него на практику, а потом снова к нему возвращался и даже
проводил у него иногда целые ночи. Когда князю сделалось, наконец, получше,
Елпидифор Мартыныч однажды остался обедать у него. Князь, сев за стол и
попробовав суп, вдруг отодвинул от себя тарелку и не стал больше есть.
- Это точно с ядом! - проговорил как бы невольно сам с собою князь.
Елпидифор Мартыныч намотал себе это на ус и разными шуточками,
прибауточками стал напрашиваться у князя обедать каждый день, причем
обыкновенно всякое кушанье брал сам первый, и князь после этого заметно
спокойнее ел. Чтоб окончательно рассеять в нем такое странное подозрение,
Елпидифор Мартыныч принялся князю хвалить всю его прислугу. "Что это у вас
за бесподобные люди, - говорил он, - в болезнь вашу они навзрыд все ревели".
Князь слушал его и, как кажется, верил ему.
Последнее время Елпидифор Мартыныч заметил, что князь опять сделался
как-то более обыкновенного встревожен и чем-то расстроен. Он пытался было
повыспросить у него причину тому, но князь отмалчивался.
Взволновало князя на этот раз полученное им снова письмо из Парижа от
г-жи Петицкой, которая
- Ну, ты ступай! - разрешила Елизавета Петровна Марфуше.
Та ушла.
- Il est quelque chose! Il est! - повторил еще раз свою фразу Елпидифор
Мартыныч.
* * *
Князь после болезни своей очень постарел и похудел; стан его сгорбился,
взгляд был постоянно какой-то мрачный, беспокойный, блуждающий и озирающийся
кругом. Удар, нанесенный князю поступком Елены, был слишком неожидан для
него: он мог предполагать очень много дурного для себя на свете, только не
это. Князь считал Елену с пылким и, пожалуй, очень дурным характером,
способною, в минуты досады и ревности, наговорить самых обидных и
оскорбительных вещей; но чтоб она не любила его нисколько, - он не думал...
И его в этом случае поражало не столько то, что Елена ушла от него и бросила
его, как то, что она после, в продолжение всей его болезни, ни разу не
заехала к нему проведать его. Так поступать можно только или в отношении
злейшего врага своего, или вследствие своей собственной, личной ветрености и
даже некоторой развращенности, но то и другое предполагать в Елене для князя
было тяжело!.. "Кому же после этого верить? В ком видеть хоть сколько-нибудь
порядочного человека или женщину?" - спрашивал он сам себя и при этом
невольно припоминал слова Миклакова, который как-то раз доказывал ему, что
тот, кто не хочет обманываться в людях, должен непременно со всяким
человеком действовать юридически и нравственно так, как бы он действовал с
величайшим подлецом в мире. Слова эти начали казаться князю величайшею
истиной. Склонный и прежде к скептическому взгляду, он теперь стал
окончательно всех почти ненавидеть, со всеми скучать, никому не доверять; не
говоря уже о родных, которые первое время болезни князя вздумали было
навещать его и которых он обыкновенно дерзостью встречал и дерзостью
провожал, даже в прислуге своей князь начал подозревать каких-то врагов
своих, и один только Елпидифор Мартыныч день ото дня все более и более
получал доверия от него; но зато старик и поработал для этого: в продолжение
всего тяжкого состояния болезни князя Елпидифор Мартыныч только на короткое
время уезжал от него на практику, а потом снова к нему возвращался и даже
проводил у него иногда целые ночи. Когда князю сделалось, наконец, получше,
Елпидифор Мартыныч однажды остался обедать у него. Князь, сев за стол и
попробовав суп, вдруг отодвинул от себя тарелку и не стал больше есть.
- Это точно с ядом! - проговорил как бы невольно сам с собою князь.
Елпидифор Мартыныч намотал себе это на ус и разными шуточками,
прибауточками стал напрашиваться у князя обедать каждый день, причем
обыкновенно всякое кушанье брал сам первый, и князь после этого заметно
спокойнее ел. Чтоб окончательно рассеять в нем такое странное подозрение,
Елпидифор Мартыныч принялся князю хвалить всю его прислугу. "Что это у вас
за бесподобные люди, - говорил он, - в болезнь вашу они навзрыд все ревели".
Князь слушал его и, как кажется, верил ему.
Последнее время Елпидифор Мартыныч заметил, что князь опять сделался
как-то более обыкновенного встревожен и чем-то расстроен. Он пытался было
повыспросить у него причину тому, но князь отмалчивался.
Взволновало князя на этот раз полученное им снова письмо из Парижа от
г-жи Петицкой, которая