его не значит; ты мне должен сказать, и ты вовсе не потому не
говоришь, - вовсе не потому!
- Почему же?
- Да потому, что я знаю почему; во-первых, я вижу по книгам, ты что-то
такое по русской истории затеваешь - так?.. Да?
- Может быть, и по русской истории.
- Но что из нее можно написать?.. Все уж, кажется, написано!
- Нет, много еще не написано.
- А именно?
- А именно, например, - начал князь, закидывая назад свою голову, -
сколько мне помнится, ни одним историком нашим не прослежены те вольности
удельные, которые потом постоянно просыпались и высказывались в московский
период и даже в петербургский.
Елена рассмеялась громким смехом.
- Вольности еще какие-то нашел! - произнесла она.
Князь при этом покраснел несколько в лице.
- Никаких я вольностей, признаюсь, у русского народа не вижу, -
продолжала Елена.
- Ты не видишь, а я их вижу! - сказал князь.
- Но где, скажи, докажи? - воскликнула Елена.
- Вольности я вижу во всех попытках Новгорода и Пскова против
Грозного!.. - заговорил князь с ударением. - Вольности проснувшиеся вижу в
период всего междуцарствия!.. Вольности в расколе против московского
православия!.. Вольности в бунтах стрельцов!.. Вольности в образовании всех
наших украйн!..
- Какой же результат всех этих вольностей?.. Петербург?.. - возразила
ему Елена.
- Я говорю не о результатах, а о том, что есть же в русском народе
настоящая, живая сила.
- Тебя за эту статью, если ты только напечатаешь ее, так раскатают, так
раскатают, как ты и не воображаешь! - произнесла Елена.
- Но за что же?.. Я могу дурно выполнить, дурно написать - это другое
дело; но не за самую мысль.
- Нет, за самую мысль, потому что в ней ложь и натяжка есть.
- По-твоему - натяжка, а по-моему, как говорит мое внутреннее чувство,
она есть величайшая истина.
- Чувство ему говорит!.. История - не роман сентиментальный, который
под влиянием чувства можно писать.
- Нет, именно нашу историю под влиянием чувства надобно было бы
написать, - чувства чисто-народного, демократического, и которого совершенно
не было ни у одного из наших историков, а потому они и не сумели в маленьких
явлениях подметить самой живучей силы народа нашего.
- Никакой такой силы не существует! - произнесла Елена. - Ведь это
странное дело - навязывать народу свободолюбие, когда в нем и намека нет на
то. Я вон на днях еще как-то ехала на извозчике и разговаривала с ним. Он
горьким образом оплакивает крепостное право, потому что теперь некому посечь
его и поучить после того, как он пьян бывает!
- Мало ли что тебе наболтает один какой-нибудь дуралей; нельзя по нем
судить о целом народе! - возразил князь.
- Нет, это не он один, а и более высшие сословия. Ты посмотри
когда-нибудь по большим праздникам, какая толпа рвется к подъездам разных
начальствующих лиц... Рабство и холопство - это скрывать нечего - составляют
главную черту, или, как другие говорят, главную мудрость русского народа.
- Господин Жуквич, что ли, успел натолковать тебе это?.. И поляков,
вероятно, перевознес до небес? - проговорил князь.
- Нет, я еще до господина Жуквича знала это очень хорошо, и уж,
конечно, поляки всегда были и будут свободолюбивее русских! - воскликнула
Елена. - Когда еще в целой Европе все трепетало перед королевской властью
говоришь, - вовсе не потому!
- Почему же?
- Да потому, что я знаю почему; во-первых, я вижу по книгам, ты что-то
такое по русской истории затеваешь - так?.. Да?
- Может быть, и по русской истории.
- Но что из нее можно написать?.. Все уж, кажется, написано!
- Нет, много еще не написано.
- А именно?
- А именно, например, - начал князь, закидывая назад свою голову, -
сколько мне помнится, ни одним историком нашим не прослежены те вольности
удельные, которые потом постоянно просыпались и высказывались в московский
период и даже в петербургский.
Елена рассмеялась громким смехом.
- Вольности еще какие-то нашел! - произнесла она.
Князь при этом покраснел несколько в лице.
- Никаких я вольностей, признаюсь, у русского народа не вижу, -
продолжала Елена.
- Ты не видишь, а я их вижу! - сказал князь.
- Но где, скажи, докажи? - воскликнула Елена.
- Вольности я вижу во всех попытках Новгорода и Пскова против
Грозного!.. - заговорил князь с ударением. - Вольности проснувшиеся вижу в
период всего междуцарствия!.. Вольности в расколе против московского
православия!.. Вольности в бунтах стрельцов!.. Вольности в образовании всех
наших украйн!..
- Какой же результат всех этих вольностей?.. Петербург?.. - возразила
ему Елена.
- Я говорю не о результатах, а о том, что есть же в русском народе
настоящая, живая сила.
- Тебя за эту статью, если ты только напечатаешь ее, так раскатают, так
раскатают, как ты и не воображаешь! - произнесла Елена.
- Но за что же?.. Я могу дурно выполнить, дурно написать - это другое
дело; но не за самую мысль.
- Нет, за самую мысль, потому что в ней ложь и натяжка есть.
- По-твоему - натяжка, а по-моему, как говорит мое внутреннее чувство,
она есть величайшая истина.
- Чувство ему говорит!.. История - не роман сентиментальный, который
под влиянием чувства можно писать.
- Нет, именно нашу историю под влиянием чувства надобно было бы
написать, - чувства чисто-народного, демократического, и которого совершенно
не было ни у одного из наших историков, а потому они и не сумели в маленьких
явлениях подметить самой живучей силы народа нашего.
- Никакой такой силы не существует! - произнесла Елена. - Ведь это
странное дело - навязывать народу свободолюбие, когда в нем и намека нет на
то. Я вон на днях еще как-то ехала на извозчике и разговаривала с ним. Он
горьким образом оплакивает крепостное право, потому что теперь некому посечь
его и поучить после того, как он пьян бывает!
- Мало ли что тебе наболтает один какой-нибудь дуралей; нельзя по нем
судить о целом народе! - возразил князь.
- Нет, это не он один, а и более высшие сословия. Ты посмотри
когда-нибудь по большим праздникам, какая толпа рвется к подъездам разных
начальствующих лиц... Рабство и холопство - это скрывать нечего - составляют
главную черту, или, как другие говорят, главную мудрость русского народа.
- Господин Жуквич, что ли, успел натолковать тебе это?.. И поляков,
вероятно, перевознес до небес? - проговорил князь.
- Нет, я еще до господина Жуквича знала это очень хорошо, и уж,
конечно, поляки всегда были и будут свободолюбивее русских! - воскликнула
Елена. - Когда еще в целой Европе все трепетало перед королевской властью