Еленой, вышел от нее, а через минуту оба они с дьяконом шли к домам своим,
имея при этом головы понуренными.
VIII
Миклаков издавна вел безобразную жизнь, так что, по его собственному
выражению, он с тех пор, как бросил литературу, ничего порядочного не делал
и даже последнее время читал мало. Утра у него обыкновенно проходили в
службе, а вечера или у какого-нибудь приятеля, где затевались карты, попойка
и бессмысленные споры с разными пошляками, или у приятельницы секретной; но
встреча с княгиней и некоторое сближение с ней заставили его как бы
отрезвиться физически и нравственно и устыдиться своих поступков. Собственно
говоря, Миклаков не признавал за женщиной ни права на большой ум, ни права
на высокие творческие способности в искусствах, а потому больше всего ценил
в них сердечную нежность и целомудрие. Корделию, дочь короля Лира{232}, он
считал высшим идеалом всех женщин; нечто подобное он видел и в княгине,
поразившей его, по преимуществу, своей чистотой и строгой нравственностью.
Что касается до сей последней, то она, в свою очередь, тоже день ото дня
начала получать о Миклакове все более и более высокое понятие: кроме его
прекрасного сердца, которое княгиня в нем подозревала вследствие его
романического сумасшествия, она стала в нем видеть человека очень честного,
умного, образованного и независимого решительно ни от чьих чужих мнений. Обо
всех этих качествах Миклакова княгине, впрочем, больше натолковал князь.
Спустя несколько дней после крестин у Елены, г-жа Петицкая, успевшая
одной только ей известным способом проведать, что у Елены родился сын, и
даже то, что она не хотела его крестить, - сейчас же прибежала к княгине и
рассказала ей об этом. Как княгиня ни была готова к подобному известию,
все-таки оно смутило и встревожило ее. Она решилась расспросить поподробнее
Миклакова, который, как донесла ей та же г-жа Петицкая, был восприемником
ребенка.
Вечером Миклаков, по обыкновению, пришел к княгине, и все они втроем
уселись играть в карты. Княгиня, впрочем, часов до одиннадцати не в
состоянии была обратиться к Миклакову с расспросами; наконец, она начала, но
и то издалека.
- А что, скажите, вы видаете вашу знакомую, mademoiselle Жиглинскую?
- Видаю-с! - отвечал ей Миклаков почтительно. Он постоянно держал себя
у княгини несколько мрачно, но с величайшим уважением как к ней самой, так и
ко всей ее окружающей среде.
- У ней есть, кажется, прибавление семейства? - продолжала княгиня.
Миклаков некоторое время затруднялся отвечать, но потом, как видно,
надумал.
- Если уж вы знаете об этом, то скрывать, конечно, нечего... Есть!
- Что же, сын или дочь? - добавила г-жа Петицкая, по обыкновению, самым
невинным голосом, как будто бы ничего об этом не знавшая и в первый раз еще
слышавшая о том.
- Сын-с! - отвечал ей Миклаков довольно вежливо.
"Князь, я думаю, очень этим доволен?" - хотела было первоначально
спросить княгиня, но у ней духу не хватило, и она перевернула на другое:
- А вот что еще мне скажите: правда ли, что Жиглинская не хотела было
крестить ребенка?
Вопрос этот опять очень смутил Миклакова: от княгини он не хотел бы
ничего скрывать и в то же время при г-же Петицкой не желал ничего говорить.
- Что за пустяки такие! - произнес он, усмехаясь.
- Я думаю, что вздо