в. Он
имел своим правилом, что если кто поп, тот и будь поп, будь набожен, а если
кто офицер, то будь храбр и не рассуждай, но если выскочил умственно и
нравственно из своего положения, так выходи вон и ищи себе другой
деятельности. Отца Иоанна он решился при первом удобном случае срезать на
чем свет стоит. По окончании церемонии дьячки, забрав купель и облачение,
отправились домой. Отец Иоанн ни на каких обедах и завтраках не позволял им
оставаться, так как им всегда почти накрывали или в лакейской, или
где-нибудь в задних комнатах: он не хотел, чтобы духовенство было так
публично унижаемо; сам же он остался и уселся в передний угол, а дьякон все
ходил и посматривал то в одну соседскую комнату, то в другую, и даже
заглядывал под ларь в передней. Ему все хотелось увидать князя Григорова,
который, по его мнению, непременно должен быть где-нибудь тут. Елизавета
Петровна, расплакавшаяся от полноты чувств во время церемонии, по окончании
ее сейчас же повела Миклакова поздравить родильницу.
Елена лежала на постели в новеньком нарядном чепчике, в батистовой
белейшей кофте и под розовым одеялом. Таким образом нарядиться ее почти
насильно заставила Елизавета Петровна и даже сама привезла ей все это в
подарок.
- Ну, поздравляю вас, поздравляю! - говорил Миклаков Елене.
- С чем, с чем? - повторила та дважды и как бы укоризненным голосом.
Елизавета Петровна, нисколько, разумеется, не понявшая подобного
возражения дочери, прошла в другую комнату, чтобы поскорее велеть подавать
священникам чай.
Когда Миклаков снова вернулся в залу, его спросил дьякон своим густым и
осиплым басом{227}:
- Ваш чин и фамилия для записания в книгу?
- Надворный советник Миклаков, - отвечал ему тот.
- Благодарю! - сказал дьякон и записал фамилию на бумажке.
Отец Иоанн внимательно вслушался в ответ Миклакова. Он не преминул
догадаться, что это был тот самый сочинитель, про которого он недавно еще
читал в одном журнале ругательнейшую статью.
Отец Иоанн в натуре своей, между прочим, имел два свойства: во-первых,
он всему печатному почти безусловно верил, - если которого сочинителя
хвалили, тот и по его мнению был хорош, а которого бранили, тот худ;
во-вторых, несмотря на свой кроткий вид, он был человек весьма ехидный и
любил каждого уязвить, чем только мог.
- А я недавно читал критику на ваши сочинения, - начал он, кладя с
заметным франтовством ногу на ногу.
- На мои сочинения? - спросил Миклаков несколько уже удивленным
голосом.
- Да, - отвечал ему отец Иоанн с важностью. - Тут, - прибавил он с
некоторой расстановкой, - во многом вас порицают, и я нахожу, что некоторые
из порицаний справедливы и основательны.
- Вы находите? - повторил Миклаков.
В голосе его послышался какой-то хрип, и если б отец Иоанн знал, какую
он бурю злобы поднимал против себя в душе Миклакова, то, конечно, остерегся
бы говорить ему подобные вещи. Миклаков решился уже теперь не продернуть
попенка, а просто-напросто пугнуть его хорошенько. Сделав над собой
всевозможное усилие, чтобы овладеть собою, он прежде всего вознамерился
приласкаться к отцу Иоанну и, пользуясь тем, что в это время вошла в залу
Елизавета Петровна и общим поклоном просила всех садиться за завтрак,
параднейшим образом расставленный официантами ста
имел своим правилом, что если кто поп, тот и будь поп, будь набожен, а если
кто офицер, то будь храбр и не рассуждай, но если выскочил умственно и
нравственно из своего положения, так выходи вон и ищи себе другой
деятельности. Отца Иоанна он решился при первом удобном случае срезать на
чем свет стоит. По окончании церемонии дьячки, забрав купель и облачение,
отправились домой. Отец Иоанн ни на каких обедах и завтраках не позволял им
оставаться, так как им всегда почти накрывали или в лакейской, или
где-нибудь в задних комнатах: он не хотел, чтобы духовенство было так
публично унижаемо; сам же он остался и уселся в передний угол, а дьякон все
ходил и посматривал то в одну соседскую комнату, то в другую, и даже
заглядывал под ларь в передней. Ему все хотелось увидать князя Григорова,
который, по его мнению, непременно должен быть где-нибудь тут. Елизавета
Петровна, расплакавшаяся от полноты чувств во время церемонии, по окончании
ее сейчас же повела Миклакова поздравить родильницу.
Елена лежала на постели в новеньком нарядном чепчике, в батистовой
белейшей кофте и под розовым одеялом. Таким образом нарядиться ее почти
насильно заставила Елизавета Петровна и даже сама привезла ей все это в
подарок.
- Ну, поздравляю вас, поздравляю! - говорил Миклаков Елене.
- С чем, с чем? - повторила та дважды и как бы укоризненным голосом.
Елизавета Петровна, нисколько, разумеется, не понявшая подобного
возражения дочери, прошла в другую комнату, чтобы поскорее велеть подавать
священникам чай.
Когда Миклаков снова вернулся в залу, его спросил дьякон своим густым и
осиплым басом{227}:
- Ваш чин и фамилия для записания в книгу?
- Надворный советник Миклаков, - отвечал ему тот.
- Благодарю! - сказал дьякон и записал фамилию на бумажке.
Отец Иоанн внимательно вслушался в ответ Миклакова. Он не преминул
догадаться, что это был тот самый сочинитель, про которого он недавно еще
читал в одном журнале ругательнейшую статью.
Отец Иоанн в натуре своей, между прочим, имел два свойства: во-первых,
он всему печатному почти безусловно верил, - если которого сочинителя
хвалили, тот и по его мнению был хорош, а которого бранили, тот худ;
во-вторых, несмотря на свой кроткий вид, он был человек весьма ехидный и
любил каждого уязвить, чем только мог.
- А я недавно читал критику на ваши сочинения, - начал он, кладя с
заметным франтовством ногу на ногу.
- На мои сочинения? - спросил Миклаков несколько уже удивленным
голосом.
- Да, - отвечал ему отец Иоанн с важностью. - Тут, - прибавил он с
некоторой расстановкой, - во многом вас порицают, и я нахожу, что некоторые
из порицаний справедливы и основательны.
- Вы находите? - повторил Миклаков.
В голосе его послышался какой-то хрип, и если б отец Иоанн знал, какую
он бурю злобы поднимал против себя в душе Миклакова, то, конечно, остерегся
бы говорить ему подобные вещи. Миклаков решился уже теперь не продернуть
попенка, а просто-напросто пугнуть его хорошенько. Сделав над собой
всевозможное усилие, чтобы овладеть собою, он прежде всего вознамерился
приласкаться к отцу Иоанну и, пользуясь тем, что в это время вошла в залу
Елизавета Петровна и общим поклоном просила всех садиться за завтрак,
параднейшим образом расставленный официантами ста