р! - подхватила княгиня. - Потому что, если б это
правда была, то это показывало бы, что она какая-то страшная и ужасная
женщина.
- Нет, она вовсе не страшная и не ужасная женщина, - отвечал Миклаков
уже серьезно, - а немножко эксцентричная - это действительно; но в то же
время она очень умная и честная девушка!
- Не знаю, может быть, это от ее эксцентричности происходит; но про
нее, в самом деле, рассказывают ужасные вещи, - вмешалась в разговор г-жа
Петицкая.
- Мало ли про кого что рассказывают-с! - отвечал ей с ударением
Миклаков, он сам слыхал про г-жу Петицкую такие вещи, которые тоже могли бы
показаться ужасными; но только не хотел ей напоминать теперь о том.
Княгиня между тем оставалась печальной и смущенной; ей невольно
припомнилось то время, когда она была невестой князя, как он трепетал от
восторга при одном ласковом взгляде ее, от одного легкого пожатия руки ее, и
что же теперь стало? Княгиня готова была расплакаться от грусти. Ее
печальный вид не свернулся с глаз Миклакова и навел его тоже на весьма
невеселые мысли касательно собственного положения.
"Она все еще, кажется, изволит любить мужа, - думал он, играя в карты и
взглядывая по временам на княгиню, - да и я-то хорош, - продолжал он, как-то
злобно улыбаясь, - вообразил, что какая-нибудь барыня может заинтересоваться
мною: из какого черта и из какого интереса делать ей это?.. Рожицы смазливой
у меня нет; богатства - тоже; ловкости военного человека не бывало; физики
атлетической не имею. Есть некоторый умишко, - да на что он им?.. В сем
предмете они вкуса настоящего не знают".
"Все это прекрасно-с!" - рассуждал он затем, придя домой и в том же
озлобленном настроении. - Но если я в самом деле не имею для ее сиятельства
никакого значения, то зачем же мне в таком случае таскаться к ней каждый
день?.. Надобно, по крайней мере, сделать ей декларацию: "так и так, мол, а
там как вам угодно будет". Но Миклаков очень хорошо знал, что на словах он
не в состоянии будет сделать никогда никакой декларации уж по одному тому,
что всякий человек, объясняющийся в любви, до того ему казался смешным и
ничтожным, что он скорее бы умер, чем сам стал в подобное положение.
"Мы княгине напишем! - решился он после некоторого размышления. - Благо
бумага все терпит: трус на бумаге может явиться храбрецом; подлец нагло
говорит о своем благородстве, она смиренно переносит всякую ложь, пошлость,
глупость, - виват бумаге! Напишем-с", - повторил еще раз Миклаков и
действительно написал. Письмо его вышло в том же юмористическом и
насмешливом тоне, хоть вместе с тем на сердце у него сильно щемило и болело.
"Милостивая государыня, княгиня Елизавета Сергеевна! - писал он. - Если
дьяволам дозволено не бескорыстно возводить свои очи на ангелов земных,
именуемых женщинами, то я виновен в том пред вами и пылаю к вам неудержимой
страстью, после которой опять, может быть, придется еще раз сойти с ума. С
вашей стороны прошу быть совершенно откровенною, и если вам не благоугодно
будет дать благоприятный на мое письмо ответ, за получением которого не
премину я сам прийти, то вы просто велите вашим лакеям прогнать меня: "не
смей-де, этакая демократическая шваль, питать такие чувства к нам,
белокостным!" Все же сие будет легче для меня, чем сидеть веки-веченские в
холодном и почтительном положе
правда была, то это показывало бы, что она какая-то страшная и ужасная
женщина.
- Нет, она вовсе не страшная и не ужасная женщина, - отвечал Миклаков
уже серьезно, - а немножко эксцентричная - это действительно; но в то же
время она очень умная и честная девушка!
- Не знаю, может быть, это от ее эксцентричности происходит; но про
нее, в самом деле, рассказывают ужасные вещи, - вмешалась в разговор г-жа
Петицкая.
- Мало ли про кого что рассказывают-с! - отвечал ей с ударением
Миклаков, он сам слыхал про г-жу Петицкую такие вещи, которые тоже могли бы
показаться ужасными; но только не хотел ей напоминать теперь о том.
Княгиня между тем оставалась печальной и смущенной; ей невольно
припомнилось то время, когда она была невестой князя, как он трепетал от
восторга при одном ласковом взгляде ее, от одного легкого пожатия руки ее, и
что же теперь стало? Княгиня готова была расплакаться от грусти. Ее
печальный вид не свернулся с глаз Миклакова и навел его тоже на весьма
невеселые мысли касательно собственного положения.
"Она все еще, кажется, изволит любить мужа, - думал он, играя в карты и
взглядывая по временам на княгиню, - да и я-то хорош, - продолжал он, как-то
злобно улыбаясь, - вообразил, что какая-нибудь барыня может заинтересоваться
мною: из какого черта и из какого интереса делать ей это?.. Рожицы смазливой
у меня нет; богатства - тоже; ловкости военного человека не бывало; физики
атлетической не имею. Есть некоторый умишко, - да на что он им?.. В сем
предмете они вкуса настоящего не знают".
"Все это прекрасно-с!" - рассуждал он затем, придя домой и в том же
озлобленном настроении. - Но если я в самом деле не имею для ее сиятельства
никакого значения, то зачем же мне в таком случае таскаться к ней каждый
день?.. Надобно, по крайней мере, сделать ей декларацию: "так и так, мол, а
там как вам угодно будет". Но Миклаков очень хорошо знал, что на словах он
не в состоянии будет сделать никогда никакой декларации уж по одному тому,
что всякий человек, объясняющийся в любви, до того ему казался смешным и
ничтожным, что он скорее бы умер, чем сам стал в подобное положение.
"Мы княгине напишем! - решился он после некоторого размышления. - Благо
бумага все терпит: трус на бумаге может явиться храбрецом; подлец нагло
говорит о своем благородстве, она смиренно переносит всякую ложь, пошлость,
глупость, - виват бумаге! Напишем-с", - повторил еще раз Миклаков и
действительно написал. Письмо его вышло в том же юмористическом и
насмешливом тоне, хоть вместе с тем на сердце у него сильно щемило и болело.
"Милостивая государыня, княгиня Елизавета Сергеевна! - писал он. - Если
дьяволам дозволено не бескорыстно возводить свои очи на ангелов земных,
именуемых женщинами, то я виновен в том пред вами и пылаю к вам неудержимой
страстью, после которой опять, может быть, придется еще раз сойти с ума. С
вашей стороны прошу быть совершенно откровенною, и если вам не благоугодно
будет дать благоприятный на мое письмо ответ, за получением которого не
премину я сам прийти, то вы просто велите вашим лакеям прогнать меня: "не
смей-де, этакая демократическая шваль, питать такие чувства к нам,
белокостным!" Все же сие будет легче для меня, чем сидеть веки-веченские в
холодном и почтительном положе