идящий.
- Здравствуйте, Яков Иваныч! - воскликнула Елизавета Петровна, входя к
нему. - Что, вы, вероятно, не узнали меня?
- Нет, не знаю, извините! - отвечал кондитер, выглядывая на нее из-под
зеленого зонтика своего.
- Я Елизавета Петровна Жиглинская.
- А, вот кто... Очень рад, покорнейше прошу садиться! - заговорил
кондитер гораздо более любезным голосом: в прежние годы, когда у Жиглинских
был картежный дом, почтенный старец готавливал у них по тысяче и по полторы
обеды.
- Я к вам с делом, - продолжала Елизавета Петровна, - приготовьте-ка
мне завтрачек, - у меня дочь родила.
- Дочь?.. Вот как! - воскликнул старец еще приветливее. - За кем же она
замужем? - присовокупил он.
- Да тут за одним господином... Его, впрочем, нет в Москве.
- Нет в Москве? - повторил, как бы соображая кое-что про себя,
многоопытный старец.
- Завтрачек вы мне сделайте персон на десять, рублей во сто серебром.
- Можно это! - протянул старец, и в его почти омертвелом лице на
мгновение блеснул луч какого-то удовольствия: он сразу же тут сообразил, что
от этого дела рублей с полсотни наживет.
- Завтрачек, понимаете, чтобы приличный, дворянский был.
- Дворянский будет! - подтвердил старик. - А в карты после крестин
будут играть?
- Конечно, будут! - отвечала, неизвестно на каком основании, Елизавета
Петровна.
- Чтобы карты от моих лакеев были! - объяснил старец.
- От ваших, от ваших! - успокоила его Елизавета Петровна и затем,
оставив ему адрес Елены, отправилась, наконец, домой. Всем этим днем и тем,
что случилось с ней, Елизавета Петровна была очень довольна.
На другой день часу в 12-м, лица, долженствующие участвовать в
крещении, собрались. Князь, впрочем, по предварительному соглашению с
Еленой, не пришел совсем, Елпидифора Мартыныча тоже не было: не получая до
сих пор от князя ни полушки, он, наконец, разобиделся и дня два уже не был у
Елены.
Елизавета Петровна, разумеется, явилась раньше всех, в чепце с цветами,
набеленная, нарумяненная; лицо ее дышало важностью и удовольствием. Акушерка
тоже была довольно нарядна и довольно весела; но зато Миклаков, в новом
своем фраке, в новом белье и белом даже галстуке, сидел мрачный в зале на
стуле. Он сам напросился на кумовство, а теперь и не рад был тому, потому
что вся эта процедура начинала казаться ему страшно скучною. Наконец, пришли
священники. Отец Иоанн был в самой новенькой своей гарнитуровой рясе;
подстриженные волосы и борода его были умаслены, сапоги чистейшим образом
вычищены. Он велел на эти крестины взять весьма дорогие ризы, положенные еще
покойным отцом князя Григорова в церковь; купель тоже была (это, впрочем, по
распоряжению дьякона) вычищена. Церемония началась. Отец Иоанн одной своей
гарнитуровой рясой и сильно вычищенными сапогами уже произвел на Миклакова
весьма неприятное впечатление, но когда он начал весьма жеманно служить,
выговаривая чересчур ясно и как бы отчеканивая каждое слово, а иногда
зачем-то поднимая кверху свои голубые глаза, то просто привел его в
бешенство. "Вот фигляр-то и комедиант!" - думал Миклаков, стоя у купели.
Затем отец Иоанн, говоря куму и куме, чтоб они дунули и плюнули, точно как
будто бы усмехнулся при этом. "А, так ты вот еще из каких... Ну, я теперь
тебя насквозь понимаю!" - продолжал почти с бешенством думать Миклако
- Здравствуйте, Яков Иваныч! - воскликнула Елизавета Петровна, входя к
нему. - Что, вы, вероятно, не узнали меня?
- Нет, не знаю, извините! - отвечал кондитер, выглядывая на нее из-под
зеленого зонтика своего.
- Я Елизавета Петровна Жиглинская.
- А, вот кто... Очень рад, покорнейше прошу садиться! - заговорил
кондитер гораздо более любезным голосом: в прежние годы, когда у Жиглинских
был картежный дом, почтенный старец готавливал у них по тысяче и по полторы
обеды.
- Я к вам с делом, - продолжала Елизавета Петровна, - приготовьте-ка
мне завтрачек, - у меня дочь родила.
- Дочь?.. Вот как! - воскликнул старец еще приветливее. - За кем же она
замужем? - присовокупил он.
- Да тут за одним господином... Его, впрочем, нет в Москве.
- Нет в Москве? - повторил, как бы соображая кое-что про себя,
многоопытный старец.
- Завтрачек вы мне сделайте персон на десять, рублей во сто серебром.
- Можно это! - протянул старец, и в его почти омертвелом лице на
мгновение блеснул луч какого-то удовольствия: он сразу же тут сообразил, что
от этого дела рублей с полсотни наживет.
- Завтрачек, понимаете, чтобы приличный, дворянский был.
- Дворянский будет! - подтвердил старик. - А в карты после крестин
будут играть?
- Конечно, будут! - отвечала, неизвестно на каком основании, Елизавета
Петровна.
- Чтобы карты от моих лакеев были! - объяснил старец.
- От ваших, от ваших! - успокоила его Елизавета Петровна и затем,
оставив ему адрес Елены, отправилась, наконец, домой. Всем этим днем и тем,
что случилось с ней, Елизавета Петровна была очень довольна.
На другой день часу в 12-м, лица, долженствующие участвовать в
крещении, собрались. Князь, впрочем, по предварительному соглашению с
Еленой, не пришел совсем, Елпидифора Мартыныча тоже не было: не получая до
сих пор от князя ни полушки, он, наконец, разобиделся и дня два уже не был у
Елены.
Елизавета Петровна, разумеется, явилась раньше всех, в чепце с цветами,
набеленная, нарумяненная; лицо ее дышало важностью и удовольствием. Акушерка
тоже была довольно нарядна и довольно весела; но зато Миклаков, в новом
своем фраке, в новом белье и белом даже галстуке, сидел мрачный в зале на
стуле. Он сам напросился на кумовство, а теперь и не рад был тому, потому
что вся эта процедура начинала казаться ему страшно скучною. Наконец, пришли
священники. Отец Иоанн был в самой новенькой своей гарнитуровой рясе;
подстриженные волосы и борода его были умаслены, сапоги чистейшим образом
вычищены. Он велел на эти крестины взять весьма дорогие ризы, положенные еще
покойным отцом князя Григорова в церковь; купель тоже была (это, впрочем, по
распоряжению дьякона) вычищена. Церемония началась. Отец Иоанн одной своей
гарнитуровой рясой и сильно вычищенными сапогами уже произвел на Миклакова
весьма неприятное впечатление, но когда он начал весьма жеманно служить,
выговаривая чересчур ясно и как бы отчеканивая каждое слово, а иногда
зачем-то поднимая кверху свои голубые глаза, то просто привел его в
бешенство. "Вот фигляр-то и комедиант!" - думал Миклаков, стоя у купели.
Затем отец Иоанн, говоря куму и куме, чтоб они дунули и плюнули, точно как
будто бы усмехнулся при этом. "А, так ты вот еще из каких... Ну, я теперь
тебя насквозь понимаю!" - продолжал почти с бешенством думать Миклако