ьевне он считал как-то неудобным.
- Пожалуйста, - повторила между тем та.
Барон, нечего делать, поднялся и поехал, а через какой-нибудь час
вернулся и привез даже с собой князя. Сей последний не очень, по-видимому,
встревожился сообщенным ему известием, что отчасти происходило оттого, что
все последнее время князь был хоть и не в веселом, но зато в каком-то
спокойном и торжественном настроении духа: его каждоминутно занимала мысль,
что скоро и очень скоро предстояло ему быть отцом. О, с каким восторгом и
упоением он готов был принять эту новую для себя обязанность!..
- Я рад с своей стороны, что Елена не будет служить, - сказал он Анне
Юрьевне.
- Но я зато не рада!.. - возразила она. - Тут они затронули меня!.. Я
сама должна через это бросить мое место.
- И то отлично, что вы бросаете место!.. Разве в России можно служить?
- подхватил князь.
- Я также нахожу, что отлично кинуть подобную должность, - подтвердил и
барон.
Ему давно хотелось навести как-нибудь Анну Юрьевну на эту мысль с тем,
чтобы удобнее было уговорить ее ехать сначала за границу, а потом и совсем
поселиться в Петербурге.
Анна Юрьевна, однако, доводами своих кавалеров мало убедилась и
оставалась рассерженною и взволнованною.
Князь после того поехал сказать Елене о постигшей ее участи и здесь
встретил то, чего никак не ожидал: дверь ему, по обыкновению, отворила
Марфуша, у которой на этот раз нос даже был распухшим от слез, а левая щека
была вся в синяках.
- Дома Елена Николаевна? - спросил он ее.
- Нет-с, никак нет! - ответила Марфуша, едва удерживаясь от рыданий.
- Но где же она? - спросил с беспокойством князь.
- Они совсем от маменьки уехали-с.
- Как совсем уехала? Куда уехала?
- В гостиницу Роше какую-то!.. Дворник сейчас и платья ихние повез туда
за ними.
Князь понять ничего не мог из всего этого.
- Что же она рассорилась, что ли, с матерью? - спросил он.
- Не знаю-с, - отвечала Марфуша, недоумевавшая, кажется, говорить ли ей
правду или нет.
- А Елизавета Петровна где? - спросил князь.
- Они дома-с.
Как ни противно было князю каждый раз встречаться с Елизаветой
Петровной, но на этот раз он сам назвался на то, чтобы узнать от нее, что
такое случилось.
- Поди, доложи, примет ли она меня? - сказал он Марфуше.
Та пошла.
- Пожалуйте, просят-с, - сказала она, возвратясь к нему в переднюю.
Князь пошел.
Елизавета Петровна приняла князя у себя в спальне и лежа даже в
постели. Лицо у нее тоже было заплаканное и дышавшее гневом.
- Что Елена-то Николаевна ваша наделала со мной!.. - произнесла она
тотчас же, как князь вошел.
- Что такое? - спросил тот.
Елизавета Петровна злобно усмехнулась.
- Разгневаться изволила... Эта сквернавка, негодяйка Марфутка, -
чесался у ней язык-то, - донесла ей, что управляющий ваш всего как-то раза
два или три приходил ко мне на дачу и приносил от вас деньги, так зачем вот
это, как я смела принимать их!.. И таких мне дерзостей наговорила, таких,
что я во всю жизнь свою ни от кого не слыхала ничего подобного.
Князь слушал Елизавету Петровну с понуренной головой и с недовольным
видом; ему, видимо, казалось все это вздором и бабьими дрязгами.
- И все это по милости какой-нибудь мерзкой девки, - продолжала между
тем та, снова приходя в сильный
- Пожалуйста, - повторила между тем та.
Барон, нечего делать, поднялся и поехал, а через какой-нибудь час
вернулся и привез даже с собой князя. Сей последний не очень, по-видимому,
встревожился сообщенным ему известием, что отчасти происходило оттого, что
все последнее время князь был хоть и не в веселом, но зато в каком-то
спокойном и торжественном настроении духа: его каждоминутно занимала мысль,
что скоро и очень скоро предстояло ему быть отцом. О, с каким восторгом и
упоением он готов был принять эту новую для себя обязанность!..
- Я рад с своей стороны, что Елена не будет служить, - сказал он Анне
Юрьевне.
- Но я зато не рада!.. - возразила она. - Тут они затронули меня!.. Я
сама должна через это бросить мое место.
- И то отлично, что вы бросаете место!.. Разве в России можно служить?
- подхватил князь.
- Я также нахожу, что отлично кинуть подобную должность, - подтвердил и
барон.
Ему давно хотелось навести как-нибудь Анну Юрьевну на эту мысль с тем,
чтобы удобнее было уговорить ее ехать сначала за границу, а потом и совсем
поселиться в Петербурге.
Анна Юрьевна, однако, доводами своих кавалеров мало убедилась и
оставалась рассерженною и взволнованною.
Князь после того поехал сказать Елене о постигшей ее участи и здесь
встретил то, чего никак не ожидал: дверь ему, по обыкновению, отворила
Марфуша, у которой на этот раз нос даже был распухшим от слез, а левая щека
была вся в синяках.
- Дома Елена Николаевна? - спросил он ее.
- Нет-с, никак нет! - ответила Марфуша, едва удерживаясь от рыданий.
- Но где же она? - спросил с беспокойством князь.
- Они совсем от маменьки уехали-с.
- Как совсем уехала? Куда уехала?
- В гостиницу Роше какую-то!.. Дворник сейчас и платья ихние повез туда
за ними.
Князь понять ничего не мог из всего этого.
- Что же она рассорилась, что ли, с матерью? - спросил он.
- Не знаю-с, - отвечала Марфуша, недоумевавшая, кажется, говорить ли ей
правду или нет.
- А Елизавета Петровна где? - спросил князь.
- Они дома-с.
Как ни противно было князю каждый раз встречаться с Елизаветой
Петровной, но на этот раз он сам назвался на то, чтобы узнать от нее, что
такое случилось.
- Поди, доложи, примет ли она меня? - сказал он Марфуше.
Та пошла.
- Пожалуйте, просят-с, - сказала она, возвратясь к нему в переднюю.
Князь пошел.
Елизавета Петровна приняла князя у себя в спальне и лежа даже в
постели. Лицо у нее тоже было заплаканное и дышавшее гневом.
- Что Елена-то Николаевна ваша наделала со мной!.. - произнесла она
тотчас же, как князь вошел.
- Что такое? - спросил тот.
Елизавета Петровна злобно усмехнулась.
- Разгневаться изволила... Эта сквернавка, негодяйка Марфутка, -
чесался у ней язык-то, - донесла ей, что управляющий ваш всего как-то раза
два или три приходил ко мне на дачу и приносил от вас деньги, так зачем вот
это, как я смела принимать их!.. И таких мне дерзостей наговорила, таких,
что я во всю жизнь свою ни от кого не слыхала ничего подобного.
Князь слушал Елизавету Петровну с понуренной головой и с недовольным
видом; ему, видимо, казалось все это вздором и бабьими дрязгами.
- И все это по милости какой-нибудь мерзкой девки, - продолжала между
тем та, снова приходя в сильный