это и сделаю.
Барон пододвинул то и другое Анне Юрьевне. Она села и написала:
"По письму вашему я сделаю распоряжение и велю бедной девушке подать в
отставку. Какое неприятное чувство во мне поселяет необходимость
повиноваться вам, вы сами можете судить, а потому, чтобы не подвергать себя
другой раз подобной неприятности, я прошу и меня также уволить от должности:
трудиться в таком духе для общества, в каком вы желаете, я не могу. Письмо
мое, по принятому обычаю, я хотела было заключить, что остаюсь с моим
уважением, но никак не решаюсь написать этих слов, потому что они были бы
очень неискренни".
- Позвольте!.. Позвольте!.. - воскликнул барон, все время стоявший за
плечом у Анны Юрьевны и смотревший, что она пишет. - Так писать нельзя, что
вы в конце приписываете.
- Отчего же нельзя? - спросила настойчиво и капризно Анна Юрьевна.
- Оттого что вас под суд отдадут за подобное письмо. Разве можно в
полуофициальном письме написать, что вы кого бы то ни было не уважаете!
- Ну, что ж из того, что отдадут под суд?.. Пускай отдадут: с меня
взять нечего - я женщина.
- Это все равно; вас все-таки будут таскать в суд к ответам и потом
посадят, может быть, на несколько времени в тюрьму.
Последнего Анна Юрьевна немножко испугалась.
- Позвольте, я вам продиктую, - подхватил барон, заметив несколько
испуганное ее настроение, - все, что вы желаете выразить, я скажу и только
соблюду некоторое приличие.
- Ну, диктуйте, - согласилась Анна Юрьевна, садясь снова за письмо.
Барон ей продиктовал:
"Получив ваше почтеннейшее письмо, я не премину предложить бедной
девушке выйти в отставку, хоть в то же время смею вас заверить, что она
более несчастное существо, чем порочное. Усматривая из настоящего случая, до
какой степени я иначе понимала мою обязанность против того, как вы,
вероятно, ожидали, я, к великому моему сожалению, должна просить вас об
увольнении меня от настоящей должности, потому что, поступая так, как вы
того желаете, я буду насиловать мою совесть, а действуя по собственному
пониманию, конечно, буду не угодна вам".
- Вот видите, - заключил барон, кончив диктовать письмо, - вышло ядом
пропитано, но придраться не к чему.
- Никакого тут яду нет. Не так бы к этим господам следовало писать! -
возразила Анна Юрьевна с неудовольствием, однако написанное прежде ею письмо
изорвала, а продиктованное бароном запечатала и отправила. Барон вообще,
день ото дня, все больше и больше начинал иметь на нее влияние, и это, по
преимуществу, происходило оттого, что он казался Анне Юрьевне очень умным
человеком.
- Ecoutez, mon cher!* - обратилась она к нему после некоторого
раздумья. - Князь Григоров не секретничает с вами об Елене?
______________
* Послушайте, мой дорогой! (франц.).
- Нет, не секретничает, - отвечал барон.
- Съездите к нему, будьте так добры, и расскажите все это! - заключила
Анна Юрьевна.
Барон сделал гримасу: ему очень не хотелось ехать к Григоровым, так как
он предполагал, что они, вероятно, уже знали или, по крайней мере,
подозревали об его отношениях к Анне Юрьевне, а потому он должен был
казаться им весьма некрасивым в нравственном отношении, особенно княгине,
которую барон так еще недавно уверял в своей неизменной любви; а с другой
стороны, не угодить и Анне Юр
Барон пододвинул то и другое Анне Юрьевне. Она села и написала:
"По письму вашему я сделаю распоряжение и велю бедной девушке подать в
отставку. Какое неприятное чувство во мне поселяет необходимость
повиноваться вам, вы сами можете судить, а потому, чтобы не подвергать себя
другой раз подобной неприятности, я прошу и меня также уволить от должности:
трудиться в таком духе для общества, в каком вы желаете, я не могу. Письмо
мое, по принятому обычаю, я хотела было заключить, что остаюсь с моим
уважением, но никак не решаюсь написать этих слов, потому что они были бы
очень неискренни".
- Позвольте!.. Позвольте!.. - воскликнул барон, все время стоявший за
плечом у Анны Юрьевны и смотревший, что она пишет. - Так писать нельзя, что
вы в конце приписываете.
- Отчего же нельзя? - спросила настойчиво и капризно Анна Юрьевна.
- Оттого что вас под суд отдадут за подобное письмо. Разве можно в
полуофициальном письме написать, что вы кого бы то ни было не уважаете!
- Ну, что ж из того, что отдадут под суд?.. Пускай отдадут: с меня
взять нечего - я женщина.
- Это все равно; вас все-таки будут таскать в суд к ответам и потом
посадят, может быть, на несколько времени в тюрьму.
Последнего Анна Юрьевна немножко испугалась.
- Позвольте, я вам продиктую, - подхватил барон, заметив несколько
испуганное ее настроение, - все, что вы желаете выразить, я скажу и только
соблюду некоторое приличие.
- Ну, диктуйте, - согласилась Анна Юрьевна, садясь снова за письмо.
Барон ей продиктовал:
"Получив ваше почтеннейшее письмо, я не премину предложить бедной
девушке выйти в отставку, хоть в то же время смею вас заверить, что она
более несчастное существо, чем порочное. Усматривая из настоящего случая, до
какой степени я иначе понимала мою обязанность против того, как вы,
вероятно, ожидали, я, к великому моему сожалению, должна просить вас об
увольнении меня от настоящей должности, потому что, поступая так, как вы
того желаете, я буду насиловать мою совесть, а действуя по собственному
пониманию, конечно, буду не угодна вам".
- Вот видите, - заключил барон, кончив диктовать письмо, - вышло ядом
пропитано, но придраться не к чему.
- Никакого тут яду нет. Не так бы к этим господам следовало писать! -
возразила Анна Юрьевна с неудовольствием, однако написанное прежде ею письмо
изорвала, а продиктованное бароном запечатала и отправила. Барон вообще,
день ото дня, все больше и больше начинал иметь на нее влияние, и это, по
преимуществу, происходило оттого, что он казался Анне Юрьевне очень умным
человеком.
- Ecoutez, mon cher!* - обратилась она к нему после некоторого
раздумья. - Князь Григоров не секретничает с вами об Елене?
______________
* Послушайте, мой дорогой! (франц.).
- Нет, не секретничает, - отвечал барон.
- Съездите к нему, будьте так добры, и расскажите все это! - заключила
Анна Юрьевна.
Барон сделал гримасу: ему очень не хотелось ехать к Григоровым, так как
он предполагал, что они, вероятно, уже знали или, по крайней мере,
подозревали об его отношениях к Анне Юрьевне, а потому он должен был
казаться им весьма некрасивым в нравственном отношении, особенно княгине,
которую барон так еще недавно уверял в своей неизменной любви; а с другой
стороны, не угодить и Анне Юр