очем, было прервано приходом лакея, который стал
зажигать лампы и таким образом сделал будуар не столь удобным для подобного
рода сцен.
Наконец, однажды вечером барон и Анна Юрьевна разговорились о силе.
- Я очень сильна, - сказала Анна Юрьевна.
- И я очень силен! - подхватил, не желая ей уступить, барон.
- В руках я не меньше вашего сильна! - подхватила Анна Юрьевна.
- Не думаю - померяемтесь.
- Eh bien, essayons!..* - согласилась Анна Юрьевна, и они, встав и взяв
друг друга за руки, стали их ломать, причем Анна Юрьевна старалась заставить
барона преклониться перед собой, а он ее, и, разумеется, заставил, так что
она почти упала перед ним на колени.
______________
* Хорошо, попробуем!.. (франц.).
На другой день после этого вечера барон, сидя в своем нарядном
кабинете, писал в Петербург письмо к одному из бывших своих подчиненных:
"Почтеннейший Клавдий Семеныч!
Потрудитесь передать прилагаемое при сем прошение мое об отставке по
принадлежности и попросите об одном, чтобы уволили меня поскорей из-под
своего начальствования. В настоящее время я остаюсь пока в Москве. Этот
город, исполненный русской старины, решительно привлекает мое внимание. Вы
знаете всегдашнюю мою слабость к историческим занятиям (барон,
действительно, еще служа в Петербурге, весьма часто говорил подчиненным
своим, что он очень любит историю и что будто бы даже пишет что-то такое о
ливонских рыцарях), но где же, как не в праматери русской истории, это
делать? Карамзин писал свою великую историю в Свиблове, где я почти каждый
день бывал нынешним летом!"
Перечитав все это, барон даже улыбнулся, зачем это он написал об
истории; но переписывать письма ему не захотелось, и он только продолжал его
несколько поискреннее:
"Будущее лето я поеду за границу, а потом, вероятно, и в Петербург, но
только не работать, а пожуировать". Барон непременно предполагал на
следующую зиму перетащить Анну Юрьевну в Петербург, так как боялся, что он
даже нынешнюю зиму умрет со скуки в праматери русской истории.
IV
Раз, часу в первом дня, Анна Юрьевна сидела в своем будуаре почти в
костюме молодой: на ней был голубой капот, маленький утренний чепчик; лицо
ее было явно набелено и подрумянено. Анна Юрьевна, впрочем, и сама не
скрывала этого и во всеуслышание говорила, что если бы не было на свете
куаферов и косметиков, то женщинам ее лет на божий свет нельзя было бы
показываться. Барон тоже сидел с ней; он был в совершенно домашнем костюме,
без галстука, в туфлях вместо сапог и в серой, с красными оторочками,
жакетке.
Лакей вошел и доложил:
- Николай Гаврилыч Оглоблин!
Анна Юрьевна взглянула на барона.
- Принимать или нет? - проговорила она, как бы спрашивая его.
- Отчего не принимать? Примите!.. Дайте только мне уйти, - отвечал
барон и поднялся с своего места.
- Проси! - сказала Анна Юрьевна лакею.
Тот пошел.
Барон между тем ушел в соседнюю комнату и оттуда, по особой винтовой
лестнице, спустился вниз.
Вошел Оглоблин: это был еще молодой человек с завитой в мелкие-мелкие
барашки головой и с выпуклыми глазами, тоже несколько похожими на бараньи;
губы и ноги у него были толстые и мясистые.
По происхождению своему Оглоблин был даже аристократичнее кн
зажигать лампы и таким образом сделал будуар не столь удобным для подобного
рода сцен.
Наконец, однажды вечером барон и Анна Юрьевна разговорились о силе.
- Я очень сильна, - сказала Анна Юрьевна.
- И я очень силен! - подхватил, не желая ей уступить, барон.
- В руках я не меньше вашего сильна! - подхватила Анна Юрьевна.
- Не думаю - померяемтесь.
- Eh bien, essayons!..* - согласилась Анна Юрьевна, и они, встав и взяв
друг друга за руки, стали их ломать, причем Анна Юрьевна старалась заставить
барона преклониться перед собой, а он ее, и, разумеется, заставил, так что
она почти упала перед ним на колени.
______________
* Хорошо, попробуем!.. (франц.).
На другой день после этого вечера барон, сидя в своем нарядном
кабинете, писал в Петербург письмо к одному из бывших своих подчиненных:
"Почтеннейший Клавдий Семеныч!
Потрудитесь передать прилагаемое при сем прошение мое об отставке по
принадлежности и попросите об одном, чтобы уволили меня поскорей из-под
своего начальствования. В настоящее время я остаюсь пока в Москве. Этот
город, исполненный русской старины, решительно привлекает мое внимание. Вы
знаете всегдашнюю мою слабость к историческим занятиям (барон,
действительно, еще служа в Петербурге, весьма часто говорил подчиненным
своим, что он очень любит историю и что будто бы даже пишет что-то такое о
ливонских рыцарях), но где же, как не в праматери русской истории, это
делать? Карамзин писал свою великую историю в Свиблове, где я почти каждый
день бывал нынешним летом!"
Перечитав все это, барон даже улыбнулся, зачем это он написал об
истории; но переписывать письма ему не захотелось, и он только продолжал его
несколько поискреннее:
"Будущее лето я поеду за границу, а потом, вероятно, и в Петербург, но
только не работать, а пожуировать". Барон непременно предполагал на
следующую зиму перетащить Анну Юрьевну в Петербург, так как боялся, что он
даже нынешнюю зиму умрет со скуки в праматери русской истории.
IV
Раз, часу в первом дня, Анна Юрьевна сидела в своем будуаре почти в
костюме молодой: на ней был голубой капот, маленький утренний чепчик; лицо
ее было явно набелено и подрумянено. Анна Юрьевна, впрочем, и сама не
скрывала этого и во всеуслышание говорила, что если бы не было на свете
куаферов и косметиков, то женщинам ее лет на божий свет нельзя было бы
показываться. Барон тоже сидел с ней; он был в совершенно домашнем костюме,
без галстука, в туфлях вместо сапог и в серой, с красными оторочками,
жакетке.
Лакей вошел и доложил:
- Николай Гаврилыч Оглоблин!
Анна Юрьевна взглянула на барона.
- Принимать или нет? - проговорила она, как бы спрашивая его.
- Отчего не принимать? Примите!.. Дайте только мне уйти, - отвечал
барон и поднялся с своего места.
- Проси! - сказала Анна Юрьевна лакею.
Тот пошел.
Барон между тем ушел в соседнюю комнату и оттуда, по особой винтовой
лестнице, спустился вниз.
Вошел Оглоблин: это был еще молодой человек с завитой в мелкие-мелкие
барашки головой и с выпуклыми глазами, тоже несколько похожими на бараньи;
губы и ноги у него были толстые и мясистые.
По происхождению своему Оглоблин был даже аристократичнее кн