ово было много народу! Соседи были, -
отвечала ключница. Она была, кажется, немного навеселе и, чувствуя желание
поговорить, продолжала: - Николай Николаич Симановский с барыней был,
Надежда Петровна Карина да еще какой-то барин, я уж и не знаю, в апалетах.
- Да что вы долго? Поди, чай, по деревням ездили?
- Ой, полноте, батюшка, - возразила Матрена, - как это можно, тихо
ехали-с, да я и не люблю. Что? Бог с ними. Только и зашли, по совести
сказать, к предводительскому вольноотпущенному, к Иринарху Алексеичу,
изволите знать? Рыбой еще торгует. Он, признаться сказать, увидел меня в
окошко да и закликал: "Матрена Григорьевна, говорит, сделайте ваше
одолжение, пожалуйте..." Тут только, батюшка, и посидела.
- Только?
- Только-с. Да я бы ведь и тут бы не засиделась, - нечего сказать, дом
гребтит, - да разговор такой уж зашел, что нельзя было...
- Какой же?
- Про нашу Анну Павловну, батюшка.
- Про жену?
- Да-с.
- Что ж такое?
- Да изволите видеть, - начала Матрена, вздохнув и приложивши руку к
щеке, - тут был графский староста, простой такой, из мужиков. Они, сказать
так, с Иринархом Алексеичем приятели большие, так по секрету и сказал ему, а
Иринарх Алексеич, как тот уехал, после мне и говорит: "Матрена Григорьевна,
где у вас барыня?" А я вот, признаться сказать, перед вами, как перед богом,
и говорю: "Что, говорю, не скроешь этого, в Коровине живет". - "Нет,
говорит, коровинского барина и дома нет, уехал в Москву".
- Как в Москву? - проговорил Мановский, приподымаясь с дивана.
- Да, батюшка, в Москву, а барыня наша уж другой день переехала в
Каменки.
Мановский, как бы не могший еще прийти в себя, посмотрел на ключницу
каким-то странным взглядом.
- Как в Москву? Как в Каменки? - повторял он, более и более краснея.
- Да, в Москву, - отвечала Матрена, побледнев в свою очередь.
- Так что ж ты мне, бестия, прежде этого не сказала? - заревел вдруг
Мановский, вскочивши с дивана и опрокинувши при этом круглый стол.
- Батюшка, Михайло Егорыч, лопни мои глаза, сегодня только узнала.
- Заговор! Мошенничество! - кричал Мановский. - По праздникам только
ездить пьянствовать!..
- Отец мой, Михайло Егорыч, успокойтесь, может, и неправда.
- Пошла вон!.. Уехал! Переехала!.. Старая-то крыса эта! А!.. Это его
штуки... его проделки. Уехал!.. Врешь, нагоню, уморю в тюрьме! - говорил
Мановский, ходя взад и вперед по комнате, потом вдруг вошел в спальню, там
попались ему на глаза приданые ширмы Анны Павловны; одним пинком повалил он
их на пол, в несколько минут исщипал на куски, а вслед за этим начал бить
окна, не колотя по стеклам, а ударяя по переплету, так что от одного удара
разлеталась вся рама. После трех - четырех приемов в спальне не осталось ни
одного стекла, и Мановский, видно уже обессилевший, упал на постель.
Холодный ветер, пахнувший в разбитые стекла, а может быть, и физическое
утомление затушили его горячку. Почти целый час пролежал он, не изменив
положения, и, казалось, что-то обдумывал, потом крикнул:
- Эй, кто там!
Вошла опять та же Матрена.
- Вели сейчас лошадей готовить, - проговорил он. Матрена ушла.
Часу в двенадцатом ночи Михайло Егорыч был уже в уездном городе, взял
там почтовых лошадей и поскакал в губернский город.
В этот же самый день граф Сапега сидел в
отвечала ключница. Она была, кажется, немного навеселе и, чувствуя желание
поговорить, продолжала: - Николай Николаич Симановский с барыней был,
Надежда Петровна Карина да еще какой-то барин, я уж и не знаю, в апалетах.
- Да что вы долго? Поди, чай, по деревням ездили?
- Ой, полноте, батюшка, - возразила Матрена, - как это можно, тихо
ехали-с, да я и не люблю. Что? Бог с ними. Только и зашли, по совести
сказать, к предводительскому вольноотпущенному, к Иринарху Алексеичу,
изволите знать? Рыбой еще торгует. Он, признаться сказать, увидел меня в
окошко да и закликал: "Матрена Григорьевна, говорит, сделайте ваше
одолжение, пожалуйте..." Тут только, батюшка, и посидела.
- Только?
- Только-с. Да я бы ведь и тут бы не засиделась, - нечего сказать, дом
гребтит, - да разговор такой уж зашел, что нельзя было...
- Какой же?
- Про нашу Анну Павловну, батюшка.
- Про жену?
- Да-с.
- Что ж такое?
- Да изволите видеть, - начала Матрена, вздохнув и приложивши руку к
щеке, - тут был графский староста, простой такой, из мужиков. Они, сказать
так, с Иринархом Алексеичем приятели большие, так по секрету и сказал ему, а
Иринарх Алексеич, как тот уехал, после мне и говорит: "Матрена Григорьевна,
где у вас барыня?" А я вот, признаться сказать, перед вами, как перед богом,
и говорю: "Что, говорю, не скроешь этого, в Коровине живет". - "Нет,
говорит, коровинского барина и дома нет, уехал в Москву".
- Как в Москву? - проговорил Мановский, приподымаясь с дивана.
- Да, батюшка, в Москву, а барыня наша уж другой день переехала в
Каменки.
Мановский, как бы не могший еще прийти в себя, посмотрел на ключницу
каким-то странным взглядом.
- Как в Москву? Как в Каменки? - повторял он, более и более краснея.
- Да, в Москву, - отвечала Матрена, побледнев в свою очередь.
- Так что ж ты мне, бестия, прежде этого не сказала? - заревел вдруг
Мановский, вскочивши с дивана и опрокинувши при этом круглый стол.
- Батюшка, Михайло Егорыч, лопни мои глаза, сегодня только узнала.
- Заговор! Мошенничество! - кричал Мановский. - По праздникам только
ездить пьянствовать!..
- Отец мой, Михайло Егорыч, успокойтесь, может, и неправда.
- Пошла вон!.. Уехал! Переехала!.. Старая-то крыса эта! А!.. Это его
штуки... его проделки. Уехал!.. Врешь, нагоню, уморю в тюрьме! - говорил
Мановский, ходя взад и вперед по комнате, потом вдруг вошел в спальню, там
попались ему на глаза приданые ширмы Анны Павловны; одним пинком повалил он
их на пол, в несколько минут исщипал на куски, а вслед за этим начал бить
окна, не колотя по стеклам, а ударяя по переплету, так что от одного удара
разлеталась вся рама. После трех - четырех приемов в спальне не осталось ни
одного стекла, и Мановский, видно уже обессилевший, упал на постель.
Холодный ветер, пахнувший в разбитые стекла, а может быть, и физическое
утомление затушили его горячку. Почти целый час пролежал он, не изменив
положения, и, казалось, что-то обдумывал, потом крикнул:
- Эй, кто там!
Вошла опять та же Матрена.
- Вели сейчас лошадей готовить, - проговорил он. Матрена ушла.
Часу в двенадцатом ночи Михайло Егорыч был уже в уездном городе, взял
там почтовых лошадей и поскакал в губернский город.
В этот же самый день граф Сапега сидел в