диване толстою
барынею Уситковою, которая говорила с таким жаром, что, не замечая сама
того, брызгала слюнями во все стороны. Она жаловалась теперь на станового
пристава. Все кресла, которые обыкновенно в количестве полутора дюжин
расставляются по обеим сторонам дивана, были заняты дамами в ярких шелковых
платьях. Некоторые из них были в блондовых чепчиках, а другие просто в
гребенках. Лица у всех по большей части были полные и слегка у иных
подбеленные. Несколько мужчин, столпившись у дверей, толковали кой о чем.
Другие ходили или, заложивши руки назад, стояли и только по временам с
каким-то странным выражением в лице переглядывались с своими женами.
Соседняя с гостиной комната называлась диванной. В ней также помещалось
несколько человек гостей: приходский священник с своей попадьей, которые
тихо, но с заметным удовольствием разговаривали между собою, как будто бы
для этого им решительно не было дома времени; потом жена станового пристава,
которой, кажется, было очень неловко в застегнутом платье; гувернантка
Уситковой в терновом капоте{61} и с огромным ридикюлем, собственно,
назначенным не для ношения платка, а для собирания на всех праздниках яблок,
конфет и других сладких благодатей, съедаемых после в продолжение недели, и,
наконец, молодой письмоводитель предводителя, напомаженный и завитой,
который с большим вниманием глядел сквозь стекло во внутренность стоявших
близ него столовых часов: ему ужасно хотелось открыть: отчего это маятник
беспрестанно шевелится. Кроме этих лиц, здесь были еще три собеседника,
которые, видимо, удалились из гостиной затем, чтобы свободнее предаваться
разговорам, лично для них интересным. Это были: племянница хозяина, довольно
богатая, лет тридцати, вдова; Клеопатра Николаевна Маурова. Высокая ростом,
с открытой физиономией, она была то, что называют belle femme*, имея при том
какой-то тихий, мелодический голос и манеры довольно хорошие, хотя несколько
и жеманные; но главное ее достоинство состояло в замечательной легкости
характера и в неподдельной, природной веселости. Сидевшая с нею рядом особа
была совершенно противоположна ей: это была худая, желтая, озлобленная
девственница, известная в околотке под именем барышни, про которую, впрочем,
говорили, что у нее было что-то такое вроде мужа, что дома ее колотило, а
когда она выезжала, так стояло на запятках. Третье лицо был молодой человек:
он был довольно худ, с густыми, длинными, а ля мужик, и слегка вьющимися
волосами; в бледном и выразительном лице его если нельзя было прочесть
серьезных страданий, то по крайней мере высказывалась сильная юношеская
раздражительность. По модному черному фраку и гладко натянутым французским
палевым перчаткам, а главное по стеклышку, которое он по временам вставлял в
глаз, нетрудно было догадаться, что он недавно из столицы.
______________
* красавица (франц.).
Эти три лица разговаривали о чувствах и страстях.
- Итак, Эльчанинов, вы говорите, что ваш идеал - женщина страдавшая,
вот уж не понимаю, - говорила Клеопатра Николаевна, пожимая плечами.
- Что тут непонятного? - отвечал молодой человек. - Горе облагораживает
и возвышает душу женщины, как и человека вообще.
- Ах, боже мой! - подхватила вдова. - После этого всякая женщина может
быть идеалом, потому что всякая женщина страдает. Полноте, господа! Вы не
барынею Уситковою, которая говорила с таким жаром, что, не замечая сама
того, брызгала слюнями во все стороны. Она жаловалась теперь на станового
пристава. Все кресла, которые обыкновенно в количестве полутора дюжин
расставляются по обеим сторонам дивана, были заняты дамами в ярких шелковых
платьях. Некоторые из них были в блондовых чепчиках, а другие просто в
гребенках. Лица у всех по большей части были полные и слегка у иных
подбеленные. Несколько мужчин, столпившись у дверей, толковали кой о чем.
Другие ходили или, заложивши руки назад, стояли и только по временам с
каким-то странным выражением в лице переглядывались с своими женами.
Соседняя с гостиной комната называлась диванной. В ней также помещалось
несколько человек гостей: приходский священник с своей попадьей, которые
тихо, но с заметным удовольствием разговаривали между собою, как будто бы
для этого им решительно не было дома времени; потом жена станового пристава,
которой, кажется, было очень неловко в застегнутом платье; гувернантка
Уситковой в терновом капоте{61} и с огромным ридикюлем, собственно,
назначенным не для ношения платка, а для собирания на всех праздниках яблок,
конфет и других сладких благодатей, съедаемых после в продолжение недели, и,
наконец, молодой письмоводитель предводителя, напомаженный и завитой,
который с большим вниманием глядел сквозь стекло во внутренность стоявших
близ него столовых часов: ему ужасно хотелось открыть: отчего это маятник
беспрестанно шевелится. Кроме этих лиц, здесь были еще три собеседника,
которые, видимо, удалились из гостиной затем, чтобы свободнее предаваться
разговорам, лично для них интересным. Это были: племянница хозяина, довольно
богатая, лет тридцати, вдова; Клеопатра Николаевна Маурова. Высокая ростом,
с открытой физиономией, она была то, что называют belle femme*, имея при том
какой-то тихий, мелодический голос и манеры довольно хорошие, хотя несколько
и жеманные; но главное ее достоинство состояло в замечательной легкости
характера и в неподдельной, природной веселости. Сидевшая с нею рядом особа
была совершенно противоположна ей: это была худая, желтая, озлобленная
девственница, известная в околотке под именем барышни, про которую, впрочем,
говорили, что у нее было что-то такое вроде мужа, что дома ее колотило, а
когда она выезжала, так стояло на запятках. Третье лицо был молодой человек:
он был довольно худ, с густыми, длинными, а ля мужик, и слегка вьющимися
волосами; в бледном и выразительном лице его если нельзя было прочесть
серьезных страданий, то по крайней мере высказывалась сильная юношеская
раздражительность. По модному черному фраку и гладко натянутым французским
палевым перчаткам, а главное по стеклышку, которое он по временам вставлял в
глаз, нетрудно было догадаться, что он недавно из столицы.
______________
* красавица (франц.).
Эти три лица разговаривали о чувствах и страстях.
- Итак, Эльчанинов, вы говорите, что ваш идеал - женщина страдавшая,
вот уж не понимаю, - говорила Клеопатра Николаевна, пожимая плечами.
- Что тут непонятного? - отвечал молодой человек. - Горе облагораживает
и возвышает душу женщины, как и человека вообще.
- Ах, боже мой! - подхватила вдова. - После этого всякая женщина может
быть идеалом, потому что всякая женщина страдает. Полноте, господа! Вы не