щенной наливкой, делалось как будто
бы добрее. Вставши из-за стола, он выкурил залпом три трубки крепкого
турецкого табаку и лег в гостиной на диван. Анна Павловна прошла в спальню.
Мановский, кажется, думал заснуть, но не мог.
- Анна Павловна! Подите сюда! - крикнул он.
Анна Павловна не отвечала. Михайло Егорыч снова позвал ее, но она не
шла и даже не откликалась, а потом, потихоньку вставши, хотела уйти из
спальни, но Михайло Егорыч увидел ее в зеркале.
- Куда же вы? Говорят вам, подите сюда! - произнес он.
Анна Павловна остановилась в раздумье.
- Подите сюда, - повторил Мановский.
Анна Павловна вошла и села в некотором отдалении на кресло.
- Сядьте сюда поближе, - сказал Мановский.
Анна Павловна не трогалась. Михайло Егорыч достал ее рукою и посадил к
себе на диван. Он, видимо, хотел приласкаться к жене. У Анны Павловны между
тем лицо горело, на глазах опять навернулись слезы.
- Оставьте меня, - проговорила она, отодвигаясь на другой конец дивана.
Михайло Егорыч молча придвинул ее к себе.
- Ну, помиримтесь, поцелуйте меня, - проговорил он несколько ласковым
голосом.
Анна Павловна поцеловала его. Слезы ручьями текли по ее щекам.
- О чем вы плачете? Что за глупости! - проговорил Мановский и, наклонив
голову жены, хотел ее еще поцеловать. Анна Павловна не в состоянии была
долее владеть собой: почти силой вырвалась она из рук мужа и, проговорив:
"Оставьте меня!" - ушла. Мановский посмотрел ей вслед озлобленным взглядом и
по крайней мере около часу просидел на диване нахмуренный и молчаливый, а
потом велел себе заложить беговые дрожки и уехал. Одевавший и провожавший
его молодой лакей вернулся в прихожую в каком-то раздумье; постояв, он
развел что-то руками и лег на залавок.
- Костя! Куда барин уехал? - спросила горничная девушка Анны Павловны,
Матрена, заглянувши в лакейскую.
- В Спиридоново, чай, - отвечал тот.
- К Марфе?
- Ну да.
- Ой, господи, согрешили грешные, - проговорила горничная в раздумье.
- Да тебе чего тут жаль? - проговорил лакей.
- Барыню больно жаль, сидит да плачет...
- Что плакать-то. Не сегодня у них согласья нет: все друг дружке
наперекор идут. Он-то вишь какой облом, а она хворая.
- Что ж, хворая? - возразила горничная.
- Что хворая! Известно: муж любит жену здоровую, а брат сестру богатую.
- Да уж это так, - отвечала горничная и ушла в девичью.
- Да, так... Знаем тоже и тебя... Пошто вот Марфе попадает, а не мне, -
знаем! - произнес сам с собой лакей и, прикорнувши головой на левую руку,
задремал.
II
Спустя месяц после описанного нами происшествия вся Боярщина собиралась
в доме у губернского предводителя. Это был день именин его жены. Все почти
общество было в гостиной. Самой хозяйки, впрочем, не было дома. Она уже года
три жила без выезда в Петербурге, потому что, по ее собственным словам,
бывши до безумия страстною матерью, не могла расстаться с детьми; а другие
толковали так, что гвардейский улан был тому причиной. Не менее того,
именины ее каждогодно справлялись в силу того обычая, что губернские
предводители, кажется, и после смерти жен должны давать обеды в день их
именин. Сам хозяин, маленький, седенький старичок, с очень добрым лицом, в
камлотовом сюртуке, разговаривал с сидевшей с ним рядом на
бы добрее. Вставши из-за стола, он выкурил залпом три трубки крепкого
турецкого табаку и лег в гостиной на диван. Анна Павловна прошла в спальню.
Мановский, кажется, думал заснуть, но не мог.
- Анна Павловна! Подите сюда! - крикнул он.
Анна Павловна не отвечала. Михайло Егорыч снова позвал ее, но она не
шла и даже не откликалась, а потом, потихоньку вставши, хотела уйти из
спальни, но Михайло Егорыч увидел ее в зеркале.
- Куда же вы? Говорят вам, подите сюда! - произнес он.
Анна Павловна остановилась в раздумье.
- Подите сюда, - повторил Мановский.
Анна Павловна вошла и села в некотором отдалении на кресло.
- Сядьте сюда поближе, - сказал Мановский.
Анна Павловна не трогалась. Михайло Егорыч достал ее рукою и посадил к
себе на диван. Он, видимо, хотел приласкаться к жене. У Анны Павловны между
тем лицо горело, на глазах опять навернулись слезы.
- Оставьте меня, - проговорила она, отодвигаясь на другой конец дивана.
Михайло Егорыч молча придвинул ее к себе.
- Ну, помиримтесь, поцелуйте меня, - проговорил он несколько ласковым
голосом.
Анна Павловна поцеловала его. Слезы ручьями текли по ее щекам.
- О чем вы плачете? Что за глупости! - проговорил Мановский и, наклонив
голову жены, хотел ее еще поцеловать. Анна Павловна не в состоянии была
долее владеть собой: почти силой вырвалась она из рук мужа и, проговорив:
"Оставьте меня!" - ушла. Мановский посмотрел ей вслед озлобленным взглядом и
по крайней мере около часу просидел на диване нахмуренный и молчаливый, а
потом велел себе заложить беговые дрожки и уехал. Одевавший и провожавший
его молодой лакей вернулся в прихожую в каком-то раздумье; постояв, он
развел что-то руками и лег на залавок.
- Костя! Куда барин уехал? - спросила горничная девушка Анны Павловны,
Матрена, заглянувши в лакейскую.
- В Спиридоново, чай, - отвечал тот.
- К Марфе?
- Ну да.
- Ой, господи, согрешили грешные, - проговорила горничная в раздумье.
- Да тебе чего тут жаль? - проговорил лакей.
- Барыню больно жаль, сидит да плачет...
- Что плакать-то. Не сегодня у них согласья нет: все друг дружке
наперекор идут. Он-то вишь какой облом, а она хворая.
- Что ж, хворая? - возразила горничная.
- Что хворая! Известно: муж любит жену здоровую, а брат сестру богатую.
- Да уж это так, - отвечала горничная и ушла в девичью.
- Да, так... Знаем тоже и тебя... Пошто вот Марфе попадает, а не мне, -
знаем! - произнес сам с собой лакей и, прикорнувши головой на левую руку,
задремал.
II
Спустя месяц после описанного нами происшествия вся Боярщина собиралась
в доме у губернского предводителя. Это был день именин его жены. Все почти
общество было в гостиной. Самой хозяйки, впрочем, не было дома. Она уже года
три жила без выезда в Петербурге, потому что, по ее собственным словам,
бывши до безумия страстною матерью, не могла расстаться с детьми; а другие
толковали так, что гвардейский улан был тому причиной. Не менее того,
именины ее каждогодно справлялись в силу того обычая, что губернские
предводители, кажется, и после смерти жен должны давать обеды в день их
именин. Сам хозяин, маленький, седенький старичок, с очень добрым лицом, в
камлотовом сюртуке, разговаривал с сидевшей с ним рядом на