конский двор.
Анна Павловна, сидевшая в своей спальне, слышала весь этот разговор;
но, кажется, она привыкла к подобным выходкам мужа и только покачала головой
с какою-то горькою улыбкой, когда он назвал ее писательницей. Она была очень
худа и бледна. Через четверть часа Мановский вернулся и, казалось, был еще
более чем-то раздосадован. Он прямо пошел в спальню.
- Что у нас теперь делают? - спросил он, садясь в угол и не глядя на
жену.
- Ячмень сеют. Овес вчерашний день кончили, - отвечала та.
- Много ли высеяно ячменя?
- Сегодня я не знаю.
- Да что ж вы знаете? - перебил Мановский. - Я, кажется, говорил вам,
чтобы вы сами наведывались в поле, а то опять обсевки пойдут.
- Но я больна, Михайло Егорыч!
- Вечная отговорка: я больна! Надели бы шубу, коли очень знобки. Для
чего вы здесь живете? Последняя коровница и та больше пользы делает. Людей
рассылать да коляски ломать ваше дело! Будь я подлец, если я не запру все
экипажи на замок; вон навозных телег много, на любой извольте кататься! Что
это в самом деле, заняться ничем не хочет: столом, что называется, порядочно
распорядиться не умеет! Идет бог знает сколько, а толку нет! Куда этта, в
два месяца, какие-нибудь вышел пуд крупчатки? Знаете ли вы это? Ведь ничего
не понимаете! Что у нас, - балы, что ли? Белоручка какая! Я больна!.. Я
нездорова!.. Я не могу!.. Вспомнили бы лучше, много ли приданого-то
принесли, - только бабий хвост, с позволения сказать.
- Зачем же вы женились на мне?
- Кто вас знал, что вы аферисты этакие! За меня в Москве купчихи шли,
не вам чета, со ста тысячами. Так ведь как же, фу ты, боже мой, какое
богатство показывали! Экипаж - не экипаж, лошади - не лошади, по Петербургам
да по Москвам разъезжали, миллионеры какие, а на поверку-то вышло - нуль!
Этакой подлости мужик порядочный не сделает, как милый родитель ваш, а еще
генерал!
Последние слова, кажется, более всего оскорбили и огорчили Анну
Павловну: она вся вспыхнула и заплакала.
- Как же, ведь нюни распустить сейчас надобно!.. Ужасно как жалко! Я
вот сейчас сам зарыдаю!..
Анна Павловна продолжала плакать.
- За что вы меня мучите, - проговорила, наконец, она грустным голосом,
- что я вам сделала? Я просила и прошу вас об одном, чтоб вы не бранили при
мне моего отца. Он не виноват, он не знал, что вы женитесь не на мне, а на
состоянии.
- Скажите, пожалуйста! Он не знал этого, какой малолеток! Он думал, что
дочку в одной юбке отпустить благородно? Золото какое! Осчастливил!
- Я вас давно просила отпустить меня. Зачем я вам? Вы меня не любите и
не уважаете!
- Смею ли я вас не уважать, помилуйте! Глубочайшее почтение должен
питать! Как же, ведь такая красавица! Такая образованная! Как мне вас не
уважать? Вами только и на свете существую.
Мановский долго еще бранился; но Анна Павловна не говорила уже ни
слова; наконец, видно, и ему наскучило: он замолчал и все сидел насупившись.
Молодой лакей вошел и сказал, что обед готов. Михайло Егорыч пошел
первый. Он выпил первоначально огромную рюмку водки, сел и, сам наливши себе
полную тарелку горячего, начал есть почти с обжорством, как обыкновенно едят
желчные люди. Анна Павловна сидела за столом больше для виду, потому что
ничего не ела. Между тем выражение лица Мановского в той мере, как он
наедался, запивая каждое блюдо неподсла
Анна Павловна, сидевшая в своей спальне, слышала весь этот разговор;
но, кажется, она привыкла к подобным выходкам мужа и только покачала головой
с какою-то горькою улыбкой, когда он назвал ее писательницей. Она была очень
худа и бледна. Через четверть часа Мановский вернулся и, казалось, был еще
более чем-то раздосадован. Он прямо пошел в спальню.
- Что у нас теперь делают? - спросил он, садясь в угол и не глядя на
жену.
- Ячмень сеют. Овес вчерашний день кончили, - отвечала та.
- Много ли высеяно ячменя?
- Сегодня я не знаю.
- Да что ж вы знаете? - перебил Мановский. - Я, кажется, говорил вам,
чтобы вы сами наведывались в поле, а то опять обсевки пойдут.
- Но я больна, Михайло Егорыч!
- Вечная отговорка: я больна! Надели бы шубу, коли очень знобки. Для
чего вы здесь живете? Последняя коровница и та больше пользы делает. Людей
рассылать да коляски ломать ваше дело! Будь я подлец, если я не запру все
экипажи на замок; вон навозных телег много, на любой извольте кататься! Что
это в самом деле, заняться ничем не хочет: столом, что называется, порядочно
распорядиться не умеет! Идет бог знает сколько, а толку нет! Куда этта, в
два месяца, какие-нибудь вышел пуд крупчатки? Знаете ли вы это? Ведь ничего
не понимаете! Что у нас, - балы, что ли? Белоручка какая! Я больна!.. Я
нездорова!.. Я не могу!.. Вспомнили бы лучше, много ли приданого-то
принесли, - только бабий хвост, с позволения сказать.
- Зачем же вы женились на мне?
- Кто вас знал, что вы аферисты этакие! За меня в Москве купчихи шли,
не вам чета, со ста тысячами. Так ведь как же, фу ты, боже мой, какое
богатство показывали! Экипаж - не экипаж, лошади - не лошади, по Петербургам
да по Москвам разъезжали, миллионеры какие, а на поверку-то вышло - нуль!
Этакой подлости мужик порядочный не сделает, как милый родитель ваш, а еще
генерал!
Последние слова, кажется, более всего оскорбили и огорчили Анну
Павловну: она вся вспыхнула и заплакала.
- Как же, ведь нюни распустить сейчас надобно!.. Ужасно как жалко! Я
вот сейчас сам зарыдаю!..
Анна Павловна продолжала плакать.
- За что вы меня мучите, - проговорила, наконец, она грустным голосом,
- что я вам сделала? Я просила и прошу вас об одном, чтоб вы не бранили при
мне моего отца. Он не виноват, он не знал, что вы женитесь не на мне, а на
состоянии.
- Скажите, пожалуйста! Он не знал этого, какой малолеток! Он думал, что
дочку в одной юбке отпустить благородно? Золото какое! Осчастливил!
- Я вас давно просила отпустить меня. Зачем я вам? Вы меня не любите и
не уважаете!
- Смею ли я вас не уважать, помилуйте! Глубочайшее почтение должен
питать! Как же, ведь такая красавица! Такая образованная! Как мне вас не
уважать? Вами только и на свете существую.
Мановский долго еще бранился; но Анна Павловна не говорила уже ни
слова; наконец, видно, и ему наскучило: он замолчал и все сидел насупившись.
Молодой лакей вошел и сказал, что обед готов. Михайло Егорыч пошел
первый. Он выпил первоначально огромную рюмку водки, сел и, сам наливши себе
полную тарелку горячего, начал есть почти с обжорством, как обыкновенно едят
желчные люди. Анна Павловна сидела за столом больше для виду, потому что
ничего не ела. Между тем выражение лица Мановского в той мере, как он
наедался, запивая каждое блюдо неподсла