половое влечение, которое неизбежно должно явиться у здоровой девушки
точно так же, как оно является у здорового юноши. Это половое влечение,
признак здоровья и силы, систематически забивается в наших барышнях образом
жизни, воспитанием, обучением, пищею, одеждою; когда оно оказывается
забитым, тогда те же воспитательницы, которые его забили, начинают обучать
своих воспитанниц таким маневрам, которые до известной степени воспроизводят
его внешние симптомы. Естественная грация убита; на ее место подставляют
искусственную; девушка запугана и забита домашнею выправкою и дисциплиною, а
ей велят при гостях быть веселою и развязною; проявление истинного чувства
навлекает на девушку поток нравоучений, а между тем любезность ставится ей в
обязанность; одним словом, мы везде и всегда поступаем так: сначала разобьем
естественную, цельную жизнь, а потом из жалких черепков и верешков начинаем
клеить что-нибудь свое и ужасно радуемся, если это свое издали почти похоже
на натуральное. Ася - вся живая, вся натуральная, и потому-то Гагин считает
необходимым извиниться за нее перед тою золотою серединою, которой лучшим и
наиболее развитым представителем является г. H. H., рассказывающий всю
повесть от своего лица. Мы так далеко отошли от природы, что даже ее явления
меряем не иначе, как сравнивая их с нашими искусственными копиями; вероятно,
многим из наших читателей случалось, глядя на закат солнца и видя такие
резкие цвета, которых не решился бы употребить ни один живописец, подумать
про себя (и потом, конечно, улыбнуться этой мысли): "Что это, как резко!
Даже не натурально". Если нам случается таким образом ломить на коленку
явления неодушевленной природы, которые имеют свое оправдание в самом факте
своего существования, то можно себе представить, как мы бессознательно,
незаметно для самих себя, ломаем и насилуем природу человека, обсуживая и
перетолковывая вкривь и вкось явления, попадающиеся нам на глаза. Из того,
что я до сих пор говорил об Асе, прошу не выводить того заключения, будто
это - личность совершенно непосредственная. Ася настолько умна, что умеет
смотреть на себя со стороны, умеет по-своему обсуживать свои собственные
поступки и произносить над собою приговор. Например, ей показалось, что она
чересчур расшалилась, на другой день она является тихою, спокойного,
смиренною до такой степени, что Гагин говорит даже об ней: "А-га! Пост и
покаяние на себя наложила".
Потом она замечает, что в ней что-то не ладно, что она, кажется,
привязывается к новому знакомому; это открытие ее пугает; она понимает свое
положение, двусмысленное, по мнению нашего общества; она понимает, что между
нею и любимым человеком может появиться такая преграда, через которую она,
из гордости, не захочет перескочить и через которую он, из робости, не
посмеет перешагнуть. Весь этот ряд мыслей пробегает в ее голове чрезвычайно
быстро и отдается во всем ее организме; кончается тем, что она, как
испуганный ребенок, порывисто отвертывается от неизвестного будущего,
которое является ей в образе нового чувства, и с детским доверием, с громким
плачем и в то же время с недетскою страстностью кидается назад к своему
милому прошедшему, воплощающемуся для нее в личности доброго,
снисходительного брата.
- Нет, - говорит она сквозь слезы: - я никого не хочу любить, кроме
тебя; нет, нет! о
точно так же, как оно является у здорового юноши. Это половое влечение,
признак здоровья и силы, систематически забивается в наших барышнях образом
жизни, воспитанием, обучением, пищею, одеждою; когда оно оказывается
забитым, тогда те же воспитательницы, которые его забили, начинают обучать
своих воспитанниц таким маневрам, которые до известной степени воспроизводят
его внешние симптомы. Естественная грация убита; на ее место подставляют
искусственную; девушка запугана и забита домашнею выправкою и дисциплиною, а
ей велят при гостях быть веселою и развязною; проявление истинного чувства
навлекает на девушку поток нравоучений, а между тем любезность ставится ей в
обязанность; одним словом, мы везде и всегда поступаем так: сначала разобьем
естественную, цельную жизнь, а потом из жалких черепков и верешков начинаем
клеить что-нибудь свое и ужасно радуемся, если это свое издали почти похоже
на натуральное. Ася - вся живая, вся натуральная, и потому-то Гагин считает
необходимым извиниться за нее перед тою золотою серединою, которой лучшим и
наиболее развитым представителем является г. H. H., рассказывающий всю
повесть от своего лица. Мы так далеко отошли от природы, что даже ее явления
меряем не иначе, как сравнивая их с нашими искусственными копиями; вероятно,
многим из наших читателей случалось, глядя на закат солнца и видя такие
резкие цвета, которых не решился бы употребить ни один живописец, подумать
про себя (и потом, конечно, улыбнуться этой мысли): "Что это, как резко!
Даже не натурально". Если нам случается таким образом ломить на коленку
явления неодушевленной природы, которые имеют свое оправдание в самом факте
своего существования, то можно себе представить, как мы бессознательно,
незаметно для самих себя, ломаем и насилуем природу человека, обсуживая и
перетолковывая вкривь и вкось явления, попадающиеся нам на глаза. Из того,
что я до сих пор говорил об Асе, прошу не выводить того заключения, будто
это - личность совершенно непосредственная. Ася настолько умна, что умеет
смотреть на себя со стороны, умеет по-своему обсуживать свои собственные
поступки и произносить над собою приговор. Например, ей показалось, что она
чересчур расшалилась, на другой день она является тихою, спокойного,
смиренною до такой степени, что Гагин говорит даже об ней: "А-га! Пост и
покаяние на себя наложила".
Потом она замечает, что в ней что-то не ладно, что она, кажется,
привязывается к новому знакомому; это открытие ее пугает; она понимает свое
положение, двусмысленное, по мнению нашего общества; она понимает, что между
нею и любимым человеком может появиться такая преграда, через которую она,
из гордости, не захочет перескочить и через которую он, из робости, не
посмеет перешагнуть. Весь этот ряд мыслей пробегает в ее голове чрезвычайно
быстро и отдается во всем ее организме; кончается тем, что она, как
испуганный ребенок, порывисто отвертывается от неизвестного будущего,
которое является ей в образе нового чувства, и с детским доверием, с громким
плачем и в то же время с недетскою страстностью кидается назад к своему
милому прошедшему, воплощающемуся для нее в личности доброго,
снисходительного брата.
- Нет, - говорит она сквозь слезы: - я никого не хочу любить, кроме
тебя; нет, нет! о