озерцанием какого бы то ни было другого
обыкновенного смертного; у сотрудников "Русского вестника" также совсем
особенное миросозерцание; если бы я вздумал спорить с ними, то наш спор
можно было бы сформулировать так: я бы стал доказывать этим господам, что
они смотрят на вещи сквозь выпуклые очки, а они с пеной у рта стали бы
уверять меня в том, что я имею глупость смотреть на вещи сквозь вогнутые
очки; я бы кротко попросил их снять на минуту очки; они обратились бы ко мне
с тем же требованием, пересыпая его бранными возгласами и убийственными
намеками; кончилось бы тем, что, наспорившись досыта, мы замолчали бы, не
сблизившись между собою в мнениях ни на одну линию; спор наш привел бы к
таким же плодотворным последствиям, к каким приводит всякий спор,
происходящий между людьми различных темпераментов, различных лет и,
вследствие этих и многих других различий, несходных убеждений. Кроме того,
сражаясь с "Русским вестником", я находился бы в самом невыгодном положении;
"Русский вестник" победоносно развернул бы, на удивление всей читающей
публики, полное свое исповедание веры, подвел бы, где бы понадобилось,
цитаты, тексты и пункты, ссылки на авторитеты всех веков, не исключая
XIX-го, засвидетельствовал бы мимоходом свое почтение той или другой великой
идее и умилился бы над непризнанными заслугами какого-нибудь великого, но
неизвестного России русского деятеля. А я? Что бы я ответил на все эти
золотые речи? Я чувствую, что у меня оборвался бы голос при первых моих
попытках оправдываться или защищаться. Непременно бы оборвался, и я бы
замолчал. Вот видите ли, "Русский вестник" стоит на положительной почве,
крепко упирается в нее ногами, скоро срастется с нею, и эта почва не выдаст
его в минуту скорби и борьбы. А мы - что такое? Мы - фантазеры, верхогляды,
говоруны; мы на воздушном шаре поднялись, а ведь воздушный шар, как говорит
объявление "Времени", {5} тот же мыльный пузырь. Так куда же нам бороться с
"Русским вестником"? Повторяю вам, у меня оборвут голос в ту самую минутку,
когда я попробую основательно возражать мнениям "Русского вестника". Да и к
чему, для кого возражать? Если мои читатели не сочувствуют тем идеям,
которые я выражал в моих статьях, то мне всего лучше не только не возражать
"Русскому вестнику", но и совсем не писать. Если же мне сочувствуют, то мне
будет совершенно достаточно передать, по возможности верно, литературные
мнения "Русского вестника", для того чтобы высказать то, что лежит у меня на
душе. Положим, что я воротился из какого-нибудь дальнего путешествия;
положим, я посетил Персию и чувствую желание передать русской публике вообще
и читателям "Русского слова" в особенности мои путевые впечатления; я,
конечно, для полноты, верности и живости картины сочту необходимым
воспроизвести те бытовые особенности, которые почему бы то ни было поразили
мое воображение и врезались в мою память. Но я никак не поставлю себе в
обязанность полемизировать против описываемых персидских обычаев; было бы и
смешно и утомительно, если бы я описывал свои путевые впечатления так:
"Персияне курят кальян; я нахожу, что гораздо лучше курить сигареты.
Персияне запирают своих жен в гаремы; это возмутительный обычай, и я, как
поборник эмансипации женщины, заявляю перед моими читателями мой
торжественный протест
обыкновенного смертного; у сотрудников "Русского вестника" также совсем
особенное миросозерцание; если бы я вздумал спорить с ними, то наш спор
можно было бы сформулировать так: я бы стал доказывать этим господам, что
они смотрят на вещи сквозь выпуклые очки, а они с пеной у рта стали бы
уверять меня в том, что я имею глупость смотреть на вещи сквозь вогнутые
очки; я бы кротко попросил их снять на минуту очки; они обратились бы ко мне
с тем же требованием, пересыпая его бранными возгласами и убийственными
намеками; кончилось бы тем, что, наспорившись досыта, мы замолчали бы, не
сблизившись между собою в мнениях ни на одну линию; спор наш привел бы к
таким же плодотворным последствиям, к каким приводит всякий спор,
происходящий между людьми различных темпераментов, различных лет и,
вследствие этих и многих других различий, несходных убеждений. Кроме того,
сражаясь с "Русским вестником", я находился бы в самом невыгодном положении;
"Русский вестник" победоносно развернул бы, на удивление всей читающей
публики, полное свое исповедание веры, подвел бы, где бы понадобилось,
цитаты, тексты и пункты, ссылки на авторитеты всех веков, не исключая
XIX-го, засвидетельствовал бы мимоходом свое почтение той или другой великой
идее и умилился бы над непризнанными заслугами какого-нибудь великого, но
неизвестного России русского деятеля. А я? Что бы я ответил на все эти
золотые речи? Я чувствую, что у меня оборвался бы голос при первых моих
попытках оправдываться или защищаться. Непременно бы оборвался, и я бы
замолчал. Вот видите ли, "Русский вестник" стоит на положительной почве,
крепко упирается в нее ногами, скоро срастется с нею, и эта почва не выдаст
его в минуту скорби и борьбы. А мы - что такое? Мы - фантазеры, верхогляды,
говоруны; мы на воздушном шаре поднялись, а ведь воздушный шар, как говорит
объявление "Времени", {5} тот же мыльный пузырь. Так куда же нам бороться с
"Русским вестником"? Повторяю вам, у меня оборвут голос в ту самую минутку,
когда я попробую основательно возражать мнениям "Русского вестника". Да и к
чему, для кого возражать? Если мои читатели не сочувствуют тем идеям,
которые я выражал в моих статьях, то мне всего лучше не только не возражать
"Русскому вестнику", но и совсем не писать. Если же мне сочувствуют, то мне
будет совершенно достаточно передать, по возможности верно, литературные
мнения "Русского вестника", для того чтобы высказать то, что лежит у меня на
душе. Положим, что я воротился из какого-нибудь дальнего путешествия;
положим, я посетил Персию и чувствую желание передать русской публике вообще
и читателям "Русского слова" в особенности мои путевые впечатления; я,
конечно, для полноты, верности и живости картины сочту необходимым
воспроизвести те бытовые особенности, которые почему бы то ни было поразили
мое воображение и врезались в мою память. Но я никак не поставлю себе в
обязанность полемизировать против описываемых персидских обычаев; было бы и
смешно и утомительно, если бы я описывал свои путевые впечатления так:
"Персияне курят кальян; я нахожу, что гораздо лучше курить сигареты.
Персияне запирают своих жен в гаремы; это возмутительный обычай, и я, как
поборник эмансипации женщины, заявляю перед моими читателями мой
торжественный протест