до последних пределов, между тем как
остальные мыслительные способности глохнут и тупеют. И ремесленник,
работающий одною правою рукою, и труженик-специалист, работающий именно
только известными частицами мозга, могут быть очень полезны и даже
совершенно необходимы для общества, но только надобно, чтобы каждый из них
оставался на своем месте. Из хорошего ремесленника может выйти очень плохой
музыкант, и труженик-специалист, очень полезный для составления словаря,
хронологической таблицы или библиографического указателя, может до упаду
насмешить читающую публику, если примется толковать об общественных
интересах или пустится в эстетическую критику. Труд - дело почтенное;
ветеран какого бы то ни было труда, предпринятого и веденного добросовестно,
имеет право требовать себе под старость теплого угла от того общества,
которому он посвятил свои силы и досуги; но если этот ветеран искалечен
своею трудовою жизнью и, несмотря на свою благоприобретенную убогость,
упорно лезет к такой работе, которую он не может выполнить как следует,
тогда, при всем уважении к труду и к ветерану, каждый член общества будет
иметь полное, разумное право дать ему дружеский совет: "Отойдите в сторону;
это дело вам не под силу. Сидите себе на покое, не мешайте другим и, если
вам скучно, занимайтесь для развлечения легкими штучками из вашей прежней
работы, с которою вы успели свыкнуться в течение вашей жизни".
То, что я сказал о мнениях записных ученых вообще, то может быть в
полном объеме применено почти ко всем статьям критического отдела "Русского
вестника". Ярким представителем этого серьезного направления критической
мысли является г. Лонгинов. Этот трудолюбивый библиограф, изумляющий публику
обилием и точностью своих фактических сведений, касающихся истории нашей
литературы в XVIII и в начале XIX века, оказывается крайне неопытным и
неискусным на поприще журналистики. Как критик - он безличен; как мыслитель
- он отличается только крайне развитою способностью благоговеть перед
прошедшим и строить себе бесчисленное множество кумиров и авторитетов. Кто
желает составить себе понятие об эстетическом вкусе г. Лонгинова, того я
попрошу, в статье этого писателя о князе Вяземском, прочитать те
стихотворения, которые г. критик находит очень замечательными. В этой статье
приведено девять больших пьес, одна другой скучнее; голый дидактизм, не
прикрытый даже яркостью поэтического образа, утомляет внимание читателя и
тяжелым, несваримым комом ложится в его голову, не шевеля нервов и не
возбуждая никакого другого чувства, кроме непробудной, безотрадной, гнетущей
скуки. Вот для примера самая коротенькая из этих пьес, которые, по мнению г.
Лонгинова, упрочивают за г. Вяземским почетное место в истории русской
поэзии. Выписываю ее собственно потому, что она очень коротка и потому не
слишком утомит моих читателей.
Любить. Молиться. Петь. Святое назначенье
Души, тоскующей в изгнании своем,
Святого таинства земное выраженье,
Предчувствие и скорбь о чем-то неземном,
Преданье темное о том, что было ясным,
И упование того, что будет вновь,
Души, настроенной к созвучию с прекрасным,
Три вечные струны: молитва, песнь, любовь!
С
остальные мыслительные способности глохнут и тупеют. И ремесленник,
работающий одною правою рукою, и труженик-специалист, работающий именно
только известными частицами мозга, могут быть очень полезны и даже
совершенно необходимы для общества, но только надобно, чтобы каждый из них
оставался на своем месте. Из хорошего ремесленника может выйти очень плохой
музыкант, и труженик-специалист, очень полезный для составления словаря,
хронологической таблицы или библиографического указателя, может до упаду
насмешить читающую публику, если примется толковать об общественных
интересах или пустится в эстетическую критику. Труд - дело почтенное;
ветеран какого бы то ни было труда, предпринятого и веденного добросовестно,
имеет право требовать себе под старость теплого угла от того общества,
которому он посвятил свои силы и досуги; но если этот ветеран искалечен
своею трудовою жизнью и, несмотря на свою благоприобретенную убогость,
упорно лезет к такой работе, которую он не может выполнить как следует,
тогда, при всем уважении к труду и к ветерану, каждый член общества будет
иметь полное, разумное право дать ему дружеский совет: "Отойдите в сторону;
это дело вам не под силу. Сидите себе на покое, не мешайте другим и, если
вам скучно, занимайтесь для развлечения легкими штучками из вашей прежней
работы, с которою вы успели свыкнуться в течение вашей жизни".
То, что я сказал о мнениях записных ученых вообще, то может быть в
полном объеме применено почти ко всем статьям критического отдела "Русского
вестника". Ярким представителем этого серьезного направления критической
мысли является г. Лонгинов. Этот трудолюбивый библиограф, изумляющий публику
обилием и точностью своих фактических сведений, касающихся истории нашей
литературы в XVIII и в начале XIX века, оказывается крайне неопытным и
неискусным на поприще журналистики. Как критик - он безличен; как мыслитель
- он отличается только крайне развитою способностью благоговеть перед
прошедшим и строить себе бесчисленное множество кумиров и авторитетов. Кто
желает составить себе понятие об эстетическом вкусе г. Лонгинова, того я
попрошу, в статье этого писателя о князе Вяземском, прочитать те
стихотворения, которые г. критик находит очень замечательными. В этой статье
приведено девять больших пьес, одна другой скучнее; голый дидактизм, не
прикрытый даже яркостью поэтического образа, утомляет внимание читателя и
тяжелым, несваримым комом ложится в его голову, не шевеля нервов и не
возбуждая никакого другого чувства, кроме непробудной, безотрадной, гнетущей
скуки. Вот для примера самая коротенькая из этих пьес, которые, по мнению г.
Лонгинова, упрочивают за г. Вяземским почетное место в истории русской
поэзии. Выписываю ее собственно потому, что она очень коротка и потому не
слишком утомит моих читателей.
Любить. Молиться. Петь. Святое назначенье
Души, тоскующей в изгнании своем,
Святого таинства земное выраженье,
Предчувствие и скорбь о чем-то неземном,
Преданье темное о том, что было ясным,
И упование того, что будет вновь,
Души, настроенной к созвучию с прекрасным,
Три вечные струны: молитва, песнь, любовь!
С