ли за ним, то кто решится применять к себе этот
пример, вздумает, что одного взгляда, одного слова его будет достаточно
подействовать на души?" Потом г. автор обращает внимание публики на то
обстоятельство, что духовные лица и духовные корпорации издают журналы, в
которых нет духа фанатизма, "нетерпимости или недоброжелательства к
историческому ходу". "Напротив, - продолжает он, - если в нашей литературе
оказывается нечто в этом духе, то все такое выходит не из среды духовенства,
не имеет никакого отношения к церкви и есть плод досуга людей, столько же
чуждых ей по своему положению, сколько и по духу". К числу людей, чуждых
церкви по своему положению и по духу, причисляется г. Аскоченский, которому,
конечно, подобный упрек покажется более чувствительным, чем все нападения
прогрессистов. Критик "Русского вестника" доказывает с большим жаром и с не-
малою силою красноречия, что нет и не может быть ни малейшей солидарности
"между изданиями, как "Маяк" {30} или "Домашняя беседа", и православною
церковью или русским духовенством". _Совершенно справедливо_ отрицая всякое
соотношение между "Домашнею беседою" и русским духовенством, Р. критик с
замечательною изобретательностью и гибкостью ума сближает между собою
воззрения г. Аскоченского "с политическими и философскими статьями наших
прогрессистов". "То же циническое глумление над человеческою свободой, -
восклицает критик, - то же презрение к истине, то же наездническое обращение
с действительностью, та же ухарская заносчивость в суждениях о фактах и
лицах, тот же дух и тот же смысл, и из тех же причин те же результаты... Они
совершенно сходятся в своих отрицаниях, а если н расходятся в некоторых из
своих положений, то эти разности, отрывочные, бессильные и темные, ничем не
отзовутся в результантах и сами собою исчезают в дружном содействии
родственных и однозвучных отрицаний. Дух тьмы и слепой случай - кто будет
взвешивать разницу этих понятий? А сходство их результатов несомненно.
Возможно ли, чтобы христианская мысль могла прийти к такому воззрению на
мир? Возможно ли, чтобы мысль, искренно ищущая истины, могла успокоиться на
таком воззрении? И религиозному чувству, и мыслящему уму, и зрелому опыту
жизни известно, что мир, в котором мы живем, не есть мир божественный; и что
во всем человеческом есть неизбежное семя зла, что самые ж высшие степени
человеческого превосходства не изъяты от злоупотреблений и что никакая
высота не спасет человека от падения. Но мир этот существует, и христианский
смысл говорит нам, что если мир существует, то бог его терпит, что он в
какой-либо мере положил в нем свое благоволение и что самое зло обращается в
орудие к раскрытию истины, к осуществлению блага". Красноречие, вроде
приведенного отрывка, продолжается на четырех страницах; постепенно
разгорячая самого себя потоком своего красноречия, оглушая себя каскадом
слов и периодов, г. критик доходит до пафоса и, как скандинавский берзеркер,
{31} с глазами налившимися кровью и желчью, кидается на вечных своих врагов,
на петербургских фельетонистов, которых он ненавидит беспредельною
ненавистью соперника-журналиста. На нашу бедную литературу сыпятся такие
ругательства, каких, может быть, не сумел бы подобрать даже рассердившийся
Иван Никифорович, такие ругательства, какие, может быть, поленился бы
произнести да
пример, вздумает, что одного взгляда, одного слова его будет достаточно
подействовать на души?" Потом г. автор обращает внимание публики на то
обстоятельство, что духовные лица и духовные корпорации издают журналы, в
которых нет духа фанатизма, "нетерпимости или недоброжелательства к
историческому ходу". "Напротив, - продолжает он, - если в нашей литературе
оказывается нечто в этом духе, то все такое выходит не из среды духовенства,
не имеет никакого отношения к церкви и есть плод досуга людей, столько же
чуждых ей по своему положению, сколько и по духу". К числу людей, чуждых
церкви по своему положению и по духу, причисляется г. Аскоченский, которому,
конечно, подобный упрек покажется более чувствительным, чем все нападения
прогрессистов. Критик "Русского вестника" доказывает с большим жаром и с не-
малою силою красноречия, что нет и не может быть ни малейшей солидарности
"между изданиями, как "Маяк" {30} или "Домашняя беседа", и православною
церковью или русским духовенством". _Совершенно справедливо_ отрицая всякое
соотношение между "Домашнею беседою" и русским духовенством, Р. критик с
замечательною изобретательностью и гибкостью ума сближает между собою
воззрения г. Аскоченского "с политическими и философскими статьями наших
прогрессистов". "То же циническое глумление над человеческою свободой, -
восклицает критик, - то же презрение к истине, то же наездническое обращение
с действительностью, та же ухарская заносчивость в суждениях о фактах и
лицах, тот же дух и тот же смысл, и из тех же причин те же результаты... Они
совершенно сходятся в своих отрицаниях, а если н расходятся в некоторых из
своих положений, то эти разности, отрывочные, бессильные и темные, ничем не
отзовутся в результантах и сами собою исчезают в дружном содействии
родственных и однозвучных отрицаний. Дух тьмы и слепой случай - кто будет
взвешивать разницу этих понятий? А сходство их результатов несомненно.
Возможно ли, чтобы христианская мысль могла прийти к такому воззрению на
мир? Возможно ли, чтобы мысль, искренно ищущая истины, могла успокоиться на
таком воззрении? И религиозному чувству, и мыслящему уму, и зрелому опыту
жизни известно, что мир, в котором мы живем, не есть мир божественный; и что
во всем человеческом есть неизбежное семя зла, что самые ж высшие степени
человеческого превосходства не изъяты от злоупотреблений и что никакая
высота не спасет человека от падения. Но мир этот существует, и христианский
смысл говорит нам, что если мир существует, то бог его терпит, что он в
какой-либо мере положил в нем свое благоволение и что самое зло обращается в
орудие к раскрытию истины, к осуществлению блага". Красноречие, вроде
приведенного отрывка, продолжается на четырех страницах; постепенно
разгорячая самого себя потоком своего красноречия, оглушая себя каскадом
слов и периодов, г. критик доходит до пафоса и, как скандинавский берзеркер,
{31} с глазами налившимися кровью и желчью, кидается на вечных своих врагов,
на петербургских фельетонистов, которых он ненавидит беспредельною
ненавистью соперника-журналиста. На нашу бедную литературу сыпятся такие
ругательства, каких, может быть, не сумел бы подобрать даже рассердившийся
Иван Никифорович, такие ругательства, какие, может быть, поленился бы
произнести да