же мрачный Михайло Иваныч Собакевич. Журналистика равняется, по
приговору "Русского вестника", океану "пустословия, пошлости, фальши, фраз
без смысла, затопляющих нашу литературу, литературу без науки, без всяких
норм, без значительных серьезных преданий".
Решительно приходится согласиться с тем, что мы живем в минуту
всемирного потопа и можем покуда дышать только благодаря уродливому
устройству наших легких; ковчег, в который, конечно, не пустят нас,
нечестивых фельетонистов, плавает по водам и покуда не садился на мель ни на
каком Арарате; из этого ковчега вылетает, как невинный голубь, "Русский
вестник" и бесцельно, безнадежно кружится над мутными волнами, не
представляющими его тоскливо-ищущему взору ничего отрадного; ему некуда
опуститься, не на чем отдохнуть, негде найти масличную веточку; бедный
голубок! Ему придется, покружившись в пространстве, воротиться под
спасительную крышу объемистого ковчега и навсегда отказаться от деятельной
роли в грандиозной и вместе с тем хаотической драме потопа. Впрочем, критик
"Русского вестника" начинает замечать, что он кружится в пространстве и
тоскует беспредметною тоскою; чтобы разом прекратить это бесплодное и
утомительное занятие, он внезапно опускается к океану пошлостей, пустословия
и фальши, наудачу черпает из него полную пригоршню разной дряни и подносит
ее своим читателям, говоря им торжествующим тоном человека, имеющего
возможность доказать непреложную истину своих слов: "Видите, видите, что это
за гадость; видите, сколько пустословия, пошлости и фальши!" Пригоршня,
зачерпнутая г. критиком из мутного океана, затопляющего нашу литературу,
оказалась одним из фельетонов г. Кускова, {32} который, конечно, настолько
же может воплотить в себе тип русского журналиста, насколько он может
воплотить в себе тип русского поэта. Было бы довольно дико, если бы
какой-нибудь иностранец вздумал глумиться над пустотою русской поэзии и в
подтверждение своих слов стал бы приводить многочисленные цитаты из
поэтических произведений г. Кускова; такому господину можно было бы, я
думаю, заметить, что поглумиться в русской поэзии есть над чем, но что для
этого надо брать более крупных представителей поэзии, таких людей, в
стихотворениях которых действительно выражаются рельефные, дурные или
хорошие особенности нашей поэзии. Со стороны русского журналиста,
подвергающего критическому анализу явления русской же журналистики, мы имеем
полное право требовать основательного знакомства с делом; его приговоры
должны быть произносимы над всею совокупностью литературных явлений, и
потому бросить петербургской журналистике упрек в хлестаковстве и привести в
подтверждение своих слов цитаты из фельетона г. Кускова - это, воля ваша,
прием в высшей степени недобросовестный; тут, очевидно, автор рассчитывает
на легкомыслие нашей публики и на то обстоятельство, что эта публика покуда
остается довольно равнодушною к литературным прениям и к печатному слову
вообще.
Действительно, при теперешней, еще не вполне нарушенной апатии нашего
общества печатные обвинения всякого рода но вызывают в читающих людях ни
особенного сочувствия, ни энергического протеста; теперь можно, не опасаясь
общественного мнения, клеветать и на литературу и на литераторов;
голословная клевета не упад
приговору "Русского вестника", океану "пустословия, пошлости, фальши, фраз
без смысла, затопляющих нашу литературу, литературу без науки, без всяких
норм, без значительных серьезных преданий".
Решительно приходится согласиться с тем, что мы живем в минуту
всемирного потопа и можем покуда дышать только благодаря уродливому
устройству наших легких; ковчег, в который, конечно, не пустят нас,
нечестивых фельетонистов, плавает по водам и покуда не садился на мель ни на
каком Арарате; из этого ковчега вылетает, как невинный голубь, "Русский
вестник" и бесцельно, безнадежно кружится над мутными волнами, не
представляющими его тоскливо-ищущему взору ничего отрадного; ему некуда
опуститься, не на чем отдохнуть, негде найти масличную веточку; бедный
голубок! Ему придется, покружившись в пространстве, воротиться под
спасительную крышу объемистого ковчега и навсегда отказаться от деятельной
роли в грандиозной и вместе с тем хаотической драме потопа. Впрочем, критик
"Русского вестника" начинает замечать, что он кружится в пространстве и
тоскует беспредметною тоскою; чтобы разом прекратить это бесплодное и
утомительное занятие, он внезапно опускается к океану пошлостей, пустословия
и фальши, наудачу черпает из него полную пригоршню разной дряни и подносит
ее своим читателям, говоря им торжествующим тоном человека, имеющего
возможность доказать непреложную истину своих слов: "Видите, видите, что это
за гадость; видите, сколько пустословия, пошлости и фальши!" Пригоршня,
зачерпнутая г. критиком из мутного океана, затопляющего нашу литературу,
оказалась одним из фельетонов г. Кускова, {32} который, конечно, настолько
же может воплотить в себе тип русского журналиста, насколько он может
воплотить в себе тип русского поэта. Было бы довольно дико, если бы
какой-нибудь иностранец вздумал глумиться над пустотою русской поэзии и в
подтверждение своих слов стал бы приводить многочисленные цитаты из
поэтических произведений г. Кускова; такому господину можно было бы, я
думаю, заметить, что поглумиться в русской поэзии есть над чем, но что для
этого надо брать более крупных представителей поэзии, таких людей, в
стихотворениях которых действительно выражаются рельефные, дурные или
хорошие особенности нашей поэзии. Со стороны русского журналиста,
подвергающего критическому анализу явления русской же журналистики, мы имеем
полное право требовать основательного знакомства с делом; его приговоры
должны быть произносимы над всею совокупностью литературных явлений, и
потому бросить петербургской журналистике упрек в хлестаковстве и привести в
подтверждение своих слов цитаты из фельетона г. Кускова - это, воля ваша,
прием в высшей степени недобросовестный; тут, очевидно, автор рассчитывает
на легкомыслие нашей публики и на то обстоятельство, что эта публика покуда
остается довольно равнодушною к литературным прениям и к печатному слову
вообще.
Действительно, при теперешней, еще не вполне нарушенной апатии нашего
общества печатные обвинения всякого рода но вызывают в читающих людях ни
особенного сочувствия, ни энергического протеста; теперь можно, не опасаясь
общественного мнения, клеветать и на литературу и на литераторов;
голословная клевета не упад