самому
труженику повод думать, что он совершает великий подвиг самоотвержения, за
который ему должны быть благодарны и современники и потомки. Самому
труженику очень скучно возиться с старою рухлядью всякого рода, но от того,
что он скучает и выбивается из сил, никто не чувствует для себя осязательной
пользы или освежающего удовольствия и потому никто не говорит спасибо. А
между тем труженик роется в архивах и библиотеках, поглощает огромные
фолианты, отыскивает библиографические редкости и диковинки, уходит в тот
мирок прошедшего, которого бледные отрывки сохранились на лоскутках бумаги и
пергамента, и теряет способность понимать те побудительные причины, которые
заставляют живых людей говорить и спорить, горячиться и приходить в
негодование, страдать и радоваться, надеяться и тревожиться. Бедному
труженику, постепенно убивающему в себе человеческие инстинкты, стремления и
порывы свежего, здравого организма, начинает казаться, что жизнь состоит
именно в том, чтобы преследовать слова и буквы из фолианта в фолиант, что
мир истинный, широкий, великий лежит именно на полках его библиотеки. Он с
досадою слышит за стенами этой библиотеки шум экипажей на улице, крики
разносчиков, провозглашающих о своих товарах, песни мастеровых, мурлыкающих
за работою, словом, все те звуки, в которых (Сказывается присутствие жизни.
Все это кажется ему суетою, бессмыслицею, проявлением людской неразвитости,
и только тот крошечный предмет, к которому присосались в эту минуту силы его
ума, кажется ему действительно важным, одаренным самобытною, сильною,
разумною жизнью. Относясь враждебно к звукам действительной жизни, цеховой
ученый так же враждебно относится к отражению этих звуков и интересов в
литературе. Оживленный спор о живом лице, о предмете вседневной жизни, об
идее, к которой в интересах действительной жизни надо непременно отнестись
так или иначе, кажутся заучившемуся труженику непозволительным скандалом,
пустою тратою слов и времени, проявлением мальчишеского задора, следствием
смешного желания заявить свои идеи перед лицом читающей публики.
С тех пор как журналистика сколько-нибудь оживилась, цеховые ученые
стали к ней в враждебные отношения; они не понимают побуждений тех людей,
которые, не щадя сил, не боясь трудностей, выражают в журналах свои
убеждения и проводят свои тенденции; потерявши способность жить в атмосфере
действительной жизни, они вместе с тем потеряли возможность судить об
явлениях этой жизни; те мнения, которые им случается высказывать при
нечаянном столкновении с вопросами, стоящими на очереди, отличаются такой
античностью, о которой, не слыхавши подобных суждений, невозможно составить
себе даже приблизительное понятие.
Винить записных ученых в этой античности идей и мнений, конечно,
невозможно. Если работник, приводящий в движение какую-нибудь ручную машину,
постоянно работает одною правою рукою, то с течением времени мускулы этой
руки разовьются в ущерб мускулам всего остального тела, работник окажется
изуродованным, и его уродство явится как естественное и неизбежное следствие
его работы. Занятия труженика-специалиста точно так же односторонни, как
работа ремесленника, пускающего в ход одну правую руку; у
труженика-специалиста та или другая умственная способность, например память
или наблюдательность, изощряются
труженику повод думать, что он совершает великий подвиг самоотвержения, за
который ему должны быть благодарны и современники и потомки. Самому
труженику очень скучно возиться с старою рухлядью всякого рода, но от того,
что он скучает и выбивается из сил, никто не чувствует для себя осязательной
пользы или освежающего удовольствия и потому никто не говорит спасибо. А
между тем труженик роется в архивах и библиотеках, поглощает огромные
фолианты, отыскивает библиографические редкости и диковинки, уходит в тот
мирок прошедшего, которого бледные отрывки сохранились на лоскутках бумаги и
пергамента, и теряет способность понимать те побудительные причины, которые
заставляют живых людей говорить и спорить, горячиться и приходить в
негодование, страдать и радоваться, надеяться и тревожиться. Бедному
труженику, постепенно убивающему в себе человеческие инстинкты, стремления и
порывы свежего, здравого организма, начинает казаться, что жизнь состоит
именно в том, чтобы преследовать слова и буквы из фолианта в фолиант, что
мир истинный, широкий, великий лежит именно на полках его библиотеки. Он с
досадою слышит за стенами этой библиотеки шум экипажей на улице, крики
разносчиков, провозглашающих о своих товарах, песни мастеровых, мурлыкающих
за работою, словом, все те звуки, в которых (Сказывается присутствие жизни.
Все это кажется ему суетою, бессмыслицею, проявлением людской неразвитости,
и только тот крошечный предмет, к которому присосались в эту минуту силы его
ума, кажется ему действительно важным, одаренным самобытною, сильною,
разумною жизнью. Относясь враждебно к звукам действительной жизни, цеховой
ученый так же враждебно относится к отражению этих звуков и интересов в
литературе. Оживленный спор о живом лице, о предмете вседневной жизни, об
идее, к которой в интересах действительной жизни надо непременно отнестись
так или иначе, кажутся заучившемуся труженику непозволительным скандалом,
пустою тратою слов и времени, проявлением мальчишеского задора, следствием
смешного желания заявить свои идеи перед лицом читающей публики.
С тех пор как журналистика сколько-нибудь оживилась, цеховые ученые
стали к ней в враждебные отношения; они не понимают побуждений тех людей,
которые, не щадя сил, не боясь трудностей, выражают в журналах свои
убеждения и проводят свои тенденции; потерявши способность жить в атмосфере
действительной жизни, они вместе с тем потеряли возможность судить об
явлениях этой жизни; те мнения, которые им случается высказывать при
нечаянном столкновении с вопросами, стоящими на очереди, отличаются такой
античностью, о которой, не слыхавши подобных суждений, невозможно составить
себе даже приблизительное понятие.
Винить записных ученых в этой античности идей и мнений, конечно,
невозможно. Если работник, приводящий в движение какую-нибудь ручную машину,
постоянно работает одною правою рукою, то с течением времени мускулы этой
руки разовьются в ущерб мускулам всего остального тела, работник окажется
изуродованным, и его уродство явится как естественное и неизбежное следствие
его работы. Занятия труженика-специалиста точно так же односторонни, как
работа ремесленника, пускающего в ход одну правую руку; у
труженика-специалиста та или другая умственная способность, например память
или наблюдательность, изощряются