частлив, кому дано познать отраду вашу,
Кто чашу радости и горькой скорби чашу
Благословлял всегда с любовью и мольбой
И песни внутренней был арфою живой!
Мне кажется, сама г-жа Юлия Жадовская не могла бы написать
стихотворения более слезливого, сентиментального, фразистого и ничтожного по
содержанию; мне кажется даже, что у г-жи Жадовской стихотворение на эту тему
вышло бы понятнее и изящнее по внешней форме. Что же касается до выписанной
пьесы, принадлежащей перу князя Вяземского, то можно сказать без
преувеличения, что приходится делать синтактическую конструкцию, чтобы
добраться до смысла, какой существует в этом наборе плаксивых слов. Замечу
мимоходом, что стихотворение это написано в 1840 году, после смерти Пушкина,
тогда, когда русский стих был уже почти окончательно выработан. Если г.
Лонгинов восхищается подобными виршами, то это, очевидно, происходит оттого,
что он к произведениям современных поэтов приступает с теми же требованиями,
с какими он относится к какому-нибудь Сумарокову или Хераскову. Все дело
сводится опять-таки на то, что антикварий - не критик, и библиограф - не
журналист.
VIII
Критический отдел майской книжки открывается язвительною полемическою
статьею, стремящеюся доказать, что все петербургские журналисты, пишущие
легко, быстро и ясно, похожи на г. Аскоченского и достойны быть сотрудниками
его "Домашней беседы". Об убийственном, неразборчивом в средствах и
выражениях полемизме "Русского вестника" я уже говорил не раз, и потому
общая мысль и направление этой статьи ("Одного поля ягоды") не может ни
удивить меня, ни вызвать с моей стороны негодования. {28} Я не стану
защищать петербургских литераторов, не стану спорить с "Русским вестником" о
степени сходства "Времени" или "Современника" с "Домашнею беседою", {29} а
просто вместе с моими читателями прогуляюсь по этой критической статье и
осмотрю то, что в ней заслуживает внимания.
Поговорив об истории, о движении мысли, о великих началах, управляющих
человеческою жизнью, автор статьи вдруг из области высокой отвлеченности
спускается на почву действительной, да еще вдобавок русской жизни и начинает
радоваться тому обстоятельству, что "у нас с недавних пор появилось много
духовных изданий с разнообразными достоинствами" и что, следовательно, в
нашем обществе существует "потребность этого рода чтения". Заявив свое
удовольствие перед этим, без сомнения, отрадным фактом, г. критик переходит
к частностям и начинает разбирать вопрос, нуждается ли божественная сила
христианского слова в каких бы то ни было пособиях. "Не следует ли, -
спрашивает автор, - довольствоваться одним размножением священных текстов в
печати и ограничить ими одними всю духовную литературу?" Этот вопрос
решается отрицательно, и критик "Русского вестника" приходит к тому
убеждению, что должно, не ограничиваясь одним приведением текста,
"изъяснять, истолковывать его, учить и убеждать людей и, стало быть,
содействовать образованию в них таких нравственных и умственных настроений,
каких требует христианская истина". Это мнение подкрепляется следующим
историческим доводом: "Если Христос избрал некоторых учеников своих из среды
людей простых и неученых, если эти рыбаки с одного слова, с одного взгляда
его, покинув мрежи, пош
Кто чашу радости и горькой скорби чашу
Благословлял всегда с любовью и мольбой
И песни внутренней был арфою живой!
Мне кажется, сама г-жа Юлия Жадовская не могла бы написать
стихотворения более слезливого, сентиментального, фразистого и ничтожного по
содержанию; мне кажется даже, что у г-жи Жадовской стихотворение на эту тему
вышло бы понятнее и изящнее по внешней форме. Что же касается до выписанной
пьесы, принадлежащей перу князя Вяземского, то можно сказать без
преувеличения, что приходится делать синтактическую конструкцию, чтобы
добраться до смысла, какой существует в этом наборе плаксивых слов. Замечу
мимоходом, что стихотворение это написано в 1840 году, после смерти Пушкина,
тогда, когда русский стих был уже почти окончательно выработан. Если г.
Лонгинов восхищается подобными виршами, то это, очевидно, происходит оттого,
что он к произведениям современных поэтов приступает с теми же требованиями,
с какими он относится к какому-нибудь Сумарокову или Хераскову. Все дело
сводится опять-таки на то, что антикварий - не критик, и библиограф - не
журналист.
VIII
Критический отдел майской книжки открывается язвительною полемическою
статьею, стремящеюся доказать, что все петербургские журналисты, пишущие
легко, быстро и ясно, похожи на г. Аскоченского и достойны быть сотрудниками
его "Домашней беседы". Об убийственном, неразборчивом в средствах и
выражениях полемизме "Русского вестника" я уже говорил не раз, и потому
общая мысль и направление этой статьи ("Одного поля ягоды") не может ни
удивить меня, ни вызвать с моей стороны негодования. {28} Я не стану
защищать петербургских литераторов, не стану спорить с "Русским вестником" о
степени сходства "Времени" или "Современника" с "Домашнею беседою", {29} а
просто вместе с моими читателями прогуляюсь по этой критической статье и
осмотрю то, что в ней заслуживает внимания.
Поговорив об истории, о движении мысли, о великих началах, управляющих
человеческою жизнью, автор статьи вдруг из области высокой отвлеченности
спускается на почву действительной, да еще вдобавок русской жизни и начинает
радоваться тому обстоятельству, что "у нас с недавних пор появилось много
духовных изданий с разнообразными достоинствами" и что, следовательно, в
нашем обществе существует "потребность этого рода чтения". Заявив свое
удовольствие перед этим, без сомнения, отрадным фактом, г. критик переходит
к частностям и начинает разбирать вопрос, нуждается ли божественная сила
христианского слова в каких бы то ни было пособиях. "Не следует ли, -
спрашивает автор, - довольствоваться одним размножением священных текстов в
печати и ограничить ими одними всю духовную литературу?" Этот вопрос
решается отрицательно, и критик "Русского вестника" приходит к тому
убеждению, что должно, не ограничиваясь одним приведением текста,
"изъяснять, истолковывать его, учить и убеждать людей и, стало быть,
содействовать образованию в них таких нравственных и умственных настроений,
каких требует христианская истина". Это мнение подкрепляется следующим
историческим доводом: "Если Христос избрал некоторых учеников своих из среды
людей простых и неученых, если эти рыбаки с одного слова, с одного взгляда
его, покинув мрежи, пош