их типа и
невозможность их существования. А между тем эта неверность и невозможность,
не заявленные положительно в нашей критике, заявляются в ней отрицательно.
Рудина, Лаврецкого, Калиновича, Бешметева наши критики берут как
представителей типов, как живых людей, служащих образчиками русской натуры,
а героев г. Гончарова никто не берет таким образом, потому что, повторяю, в
них нет ничего русского и нет никакой натуры.
Оба Адуевы, дядя и племянник, не обратились и никогда не обратятся в
полунарицательные имена, подобные Онегину, Фамусову, Молчалину, Ноздреву,
Манилову и т. п. Что сказать о личности Александра Федоровича Адуева,
племянника? Только и скажешь, что у него нет личности, а между тем даже и
безличность или бесхарактерность не может быть поставлена в число его
свойств. Он молод, приезжает в Петербург с большими надеждами и с сильною
дозою мечтательности; петербургская жизнь понемногу разбивает его надежды и
заставляет его быть скромнее и смотреть под ноги, вместо того чтобы носиться
в пространствах эфира. Он влюбляется - ему изменяет любимая девушка; он
напускает на себя хандру - и понемногу от нее вылечивается; потом он
влюбляется в другую, и на этот раз уже сам изменяет своей Дульцинее; с
годами он становится рассудительнее; при этом он постоянно спорит с своим
дядею и мало-помалу начинает сходиться с ним во взгляде на жизнь; роман
кончается тем, что оба Адуевы сходятся между собою совершенно в понятиях и
наклонностях. - "Это канва романа, - скажете вы, - это - общие черты,
контуры, которые можно раскрасить как угодно". Это правда; и эти контуры так
и остались нераскрашенными; бледность и недоделанность их опять-таки
замаскированы тщательностью внешней отделки. Например, Александр едет к той
девушке, которую он любит; он чувствует сильное нетерпение, и г. Гончаров
чрезвычайно подробно рассказывает, в каких именно внешних признаках
проявлялось это нетерпение, как сидел его герой, как он переменял положение,
какое впечатление производили на него окрестные виды; потом эта девушка ему
изменила, предпочла другого - и г. Гончаров опять-таки с дагерротипическою
верностью воспроизводит внешние выражения отчаяния, а потом апатии своего
героя. Он пишет вообще историю болезни, а не характеристику больного;
поэтому если бы роман г. Гончарова попался в руки какому-нибудь разумному
жителю луны, то этот господин мог бы составить себе довольно верное понятие
о том, как говорят, любят, живут, наслаждаются и страдают на земле животные,
называемые людьми. Но мы, к сожалению, все это знаем по горькому опыту, и
потому те общие черты, которые наш романист разработывает с замечательным
искусством, представляют для нас мало существенного интереса. Мы знаем, что,
отправляясь на свидание с любимою женщиною, молодой человек чувствует
усиленное биение сердца; как подробно ни описывайте этот симптом, вы
охарактеризуете только известное физиологическое отправление, а не очертите
личной физиономии. Описывать подобные моменты все равно, что описывать, как
человек жует, или храпит во сне, или сморкается. Дело другое, если герой,
отправляясь на свидание, перебирает в голове такие идеи, которые составляют
его типовое или личное свойство; тогда его мысли стоит отметить и
воспроизвести. Но г. Гончаров думает иначе; он с зеркальною верностью
отра
невозможность их существования. А между тем эта неверность и невозможность,
не заявленные положительно в нашей критике, заявляются в ней отрицательно.
Рудина, Лаврецкого, Калиновича, Бешметева наши критики берут как
представителей типов, как живых людей, служащих образчиками русской натуры,
а героев г. Гончарова никто не берет таким образом, потому что, повторяю, в
них нет ничего русского и нет никакой натуры.
Оба Адуевы, дядя и племянник, не обратились и никогда не обратятся в
полунарицательные имена, подобные Онегину, Фамусову, Молчалину, Ноздреву,
Манилову и т. п. Что сказать о личности Александра Федоровича Адуева,
племянника? Только и скажешь, что у него нет личности, а между тем даже и
безличность или бесхарактерность не может быть поставлена в число его
свойств. Он молод, приезжает в Петербург с большими надеждами и с сильною
дозою мечтательности; петербургская жизнь понемногу разбивает его надежды и
заставляет его быть скромнее и смотреть под ноги, вместо того чтобы носиться
в пространствах эфира. Он влюбляется - ему изменяет любимая девушка; он
напускает на себя хандру - и понемногу от нее вылечивается; потом он
влюбляется в другую, и на этот раз уже сам изменяет своей Дульцинее; с
годами он становится рассудительнее; при этом он постоянно спорит с своим
дядею и мало-помалу начинает сходиться с ним во взгляде на жизнь; роман
кончается тем, что оба Адуевы сходятся между собою совершенно в понятиях и
наклонностях. - "Это канва романа, - скажете вы, - это - общие черты,
контуры, которые можно раскрасить как угодно". Это правда; и эти контуры так
и остались нераскрашенными; бледность и недоделанность их опять-таки
замаскированы тщательностью внешней отделки. Например, Александр едет к той
девушке, которую он любит; он чувствует сильное нетерпение, и г. Гончаров
чрезвычайно подробно рассказывает, в каких именно внешних признаках
проявлялось это нетерпение, как сидел его герой, как он переменял положение,
какое впечатление производили на него окрестные виды; потом эта девушка ему
изменила, предпочла другого - и г. Гончаров опять-таки с дагерротипическою
верностью воспроизводит внешние выражения отчаяния, а потом апатии своего
героя. Он пишет вообще историю болезни, а не характеристику больного;
поэтому если бы роман г. Гончарова попался в руки какому-нибудь разумному
жителю луны, то этот господин мог бы составить себе довольно верное понятие
о том, как говорят, любят, живут, наслаждаются и страдают на земле животные,
называемые людьми. Но мы, к сожалению, все это знаем по горькому опыту, и
потому те общие черты, которые наш романист разработывает с замечательным
искусством, представляют для нас мало существенного интереса. Мы знаем, что,
отправляясь на свидание с любимою женщиною, молодой человек чувствует
усиленное биение сердца; как подробно ни описывайте этот симптом, вы
охарактеризуете только известное физиологическое отправление, а не очертите
личной физиономии. Описывать подобные моменты все равно, что описывать, как
человек жует, или храпит во сне, или сморкается. Дело другое, если герой,
отправляясь на свидание, перебирает в голове такие идеи, которые составляют
его типовое или личное свойство; тогда его мысли стоит отметить и
воспроизвести. Но г. Гончаров думает иначе; он с зеркальною верностью
отра